что, наконец, отвлечет людей от моих проблем. Менять место работы, и, тем более, жительства, я не собиралась, решив, что девушка я взрослая и повышенное внимание коллег и тем более, соседей, как-нибудь переживу.

Несмотря на то, что любой компании я предпочитала одиночество, к концу отдыха всё же сдружилась с молодой, шустроглазой Леночкой, приехавшей на отдых с маленькой дочерью, и вместе с ними принялась посещать многочисленные экскурсии, представленные здесь в изобилии.

Но не одна из красот старого города не произвела на меня такое впечатление, как поход к гадалке, когда мы с Ленкой, оставив шестилетнюю Аришку на попечение отельных аниматоров, устраивавших детский праздник, решили съездить в город за сувенирами.

Прогуливаясь по узким улочкам, Ленка узрела вывеску на русском: «Гадаю по руке. Великая прорицательница Юдифь», и затащила меня в тёмное, пропахшее благовониями помещение.

– Тебе гадать не буду, – с порога заявила Ленке старая высохшая женщина, мешая русские и турецкие слова, – Ума сначала наберись, глупая! Как ребенка без отца оставишь? Тфу! – сплюнула старуха в досаде прямо на земляной пол и обернулась ко мне, – А вот ты…, – она прожгла меня взглядом чёрных, как угольки, удивительно молодых глаз, живших отдельно от желтого морщинистого лица, – Присядь.

Я послушно опустилась на мягкий пуф, коих было здесь великое множество, и огляделась: жилище старухи – а это, несомненно, было именно жилище, а не просто комната для приёма посетителей – являло собой удивительное зрелище. Удивительное сочетанием бедности и богатства, захламлённости и чистоты, старины и современности. Здесь органично уживались дорогая, явно антикварная серебряная посуда и кружки с отбитыми ручками с логотипом известного супермаркета на боку; парчовые шторы соседствовали с жалюзи, а стены безо всякой отделки и пол, который не потрудились застелить даже простой доской, дополняли убранство.

Старуха долго хмыкала и бормотала, уставившись мне на ладонь, а потом негромко проговорила, коверкая слова сильнейшим акцентом:

– Странно, что тебя так твой Бог бережёт. Сходи, помолись ему что ли. Ты в опасности, знаешь? – я кивнула, хотя точно знала, что никакой опасности нет – маньяк ведь находился в тюрьме. – Бережёт, бережёт, – беззубо улыбнулась старуха. – И убережёт. А вот ты мне не веришь. Ничего… Он вернётся. Скоро. Вернётся точно. – Она сунула в рот какую-то замусоленную деревянную палку, и, пожевав её, добавила, потрясая надо мной седыми, грязными патлами. Смерть. Вижу смерть – она рядом…

Я в оцепенении сидела и смотрела ведьме в глаза не в силах пошевелиться, а она продолжала бормотать уже по-турецки и тут Ленка, вырвав мою руку из сморщенных старушечьих лап, вскричала:

– Замолчи, дура! – и, прихватив меня, выскочила на улицу. – Вот старая грымза, – ворчала Ленка, стремительно куда-то шагая, – видит две молодые бабы зашли, не может нагадать каждой по принцу и мешок золота в придачу, нет, обязательно надо покаркать – смерть, смерть, – да что она вообще понимает?! Напридумывала ерунды, а мы и уши развесили! Хотя про мужа она правду сказала… Я действительно собиралась развестись… Но это совпадение, Иринка, не бери в голову! О, смотри, церковь! Похоже, православная. И это в мусульманской стране! Зайдем?

В ушах возник скрипучий старушечий голос: «Твой Бог тебя бережёт. Сходи, помолись ему что ли», и я кивнула. Мы зашли в небольшую, но ухоженную церквушку, посетителей там не было совсем – даже бабульки, продающей иконки (как это обычно бывает в российских храмах) и той не наблюдалось. Свечи лежали в свободном доступе, бесплатно. Оставив приличное пожертвование и порадовавшись за местных священников, не ставших превращать Божий дом в торговый лоток, мы поставили по свечке за здравие, Ленка – за дочку, я – за себя, за упокой поставили тоже, и недолго постояли, думая каждая о своём.

Выходили из церкви просветлённые.

– Будто бы душой отдохнула, – порадовалась Ленка, – А ты чего сама за себя свечи ставишь, нельзя же вроде?

– Больше некому, – коротко сообщила я. – Родители и те атеисты.

– Я за тебя буду ставить! – пообещала Ленка и посетовала, – жаль только в разных городах живем.

Что жили мы в разных городах, действительно было жаль. Провожая меня в аэропорт и держа за руку свою златоглавую маленькую принцессу, Ленка даже всплакнула на прощание, правда не слишком сильно, по крайней мере, Аришка, увлечённая новой куклой, подаренной доброй тётей Ирой, даже не заметила маминых слёз.

Отпуск пролетел мгновенно и, возвращаясь домой, я отчаянно трусила, как оказалось зря. Друзьям (очень немногочисленным, кстати), знакомым и коллегам не было до меня никакого дела. Только Ольга звонила мне ежедневно, надиктовывая такие самоуничтожительные голосовые сообщения, что слезу вышибало.

Позвонив родителям и сообщив, что вернулась из командировки, в которую, по легенде, уезжала, я сходила в душ и принялась разбирать вещи, думая о маме и папе. Это были классические советские пенсионеры – хоть картину пиши, даже сообщать им, что еду отдыхать за границу я не стала, чтобы не волновать.

Представила на минутку расширенные глаза мамы: «Ах, за границу, Ирочка, ты что?! Нельзя, нельзя, ни в коем случае, там же все по-другому, ты перепутаешь, не поймёшь и вообще оттуда не вернёшься! А если тебя заберут в рабство… ну, это сексуальное (понизив голос, слово «сексуальное» через «е») Я вот передачу недавно видела… Мы там не бывали и тебе нечего, чего там хорошего на этих югах? Езжай вон лучше на дачу, загоришь на грядках лучше всяких югов, да и нам с папой поможешь. Вон, ко всем дети каждый выходной помогать ездят, а ты у нас… Да-да, знаю, что далеко живешь, но ведь говорят уже люди… Что тебе наплевать?! Что значит, пусть говорят?! Нет уж, хватит с меня ещё той истории…» И за спиной её молчаливый, лысоватый, вечно кивающий папа – интеллигентный усталый человек в старомодных очках, всю жизнь мучающийся чувством вины из-за того, что когда-то так и не смог защитить дочь.

Мама же, напротив, стандартная российская женщина – локомотив: «я и лошадь, я и бык, я и баба и мужик». Бойкая, говорливая, всё про всех знающая, неухоженная, везде успевающая, жертвующая собой, умеющая из трёх картошин приготовить первое, второе, третье и компот, с профессионально громким, чётким, проникающим в мозг учительским голосом – прекрасная счастливая пара, каких тысячи. Именно пара, потому что я – единственный ребёнок, вечно перекидываемый с рук на руки бабушек, нянюшек и детских садов никогда по-настоящему так и не почувствовала себя их частью. Даже когда была изнасилована. Особенно, когда была изнасилована.

Маленькой, перепуганной насмерть девочке требовалась как никогда забота, тёплая материнская рука, поддержка, а получила она только