Я был моложе, глупее. Работал в охране границ — мы, оборотни, защищаем свои территории от чужаков. Однажды стая изгнанников напала на поселение, где жила… одна девушка. Она была похожа на тебя. Перевёртыш. Я поклялся её защищать. Но не смог.

— Она умерла?

— Её убили. На моих глазах. А я… я не смог даже заступиться.

Он замолчал. Я ждала.

— После этого я дал себе слово: если встречу другого перевёртыша, не подпущу его близко. Не привяжусь. Не повторю ошибок.

— И поэтому ты держал меня на расстоянии.

— Да. И поэтому я такой… придирчивый. Я хотел, чтобы ты сама осознала свою сущность. Чтобы научилась контролировать её без моей помощи. Потому что если я начну тебя учить, я… привяжусь. А привязанность — это слабость. А слабость — это смерть.

Я смотрела на него и не узнавала. Это был не тот ледяной, высокомерный преподаватель, который ставил неуды и приказывал не подходить. Это был живой человек — уставший, напуганный, одинокий.

— Та девушка, — спросила я. — Её звали как?

— Ирина. — Он произнёс это имя как молитву.

— Ты её любил?

Вадим не ответил. Но его молчание было громче любых слов.

Я встала.

— Руслан — тот парень из парка — сказал, что ты хочешь меня убить. Это правда?

Вадим поднял на меня глаза. В них мелькнуло удивление, потом боль.

— Руслан — изгнанник. Он врёт. Я не хочу тебя убивать. Я хочу тебя спасти. От него. От его стаи. От тебя самой.

— Тогда скажи правду. Всю.

Он помолчал. Потом встал, подошёл к окну, повернулся ко мне спиной.

— Ты — перевёртыш. Таких, как ты, осталось единицы. Твоя сущность просыпается, и когда это произойдёт, ты будешь невероятно сильна. Но если ты не научишься контролировать свою силу, она тебя уничтожит. И не только тебя. Всех, кто окажется рядом.

— И ты можешь научить меня?

— Могу. Но это потребует… близости. Не физической. Эмоциональной. Я должен буду быть рядом с тобой, касаться тебя, помогать переходить грани. И я боюсь, что не выдержу. Что моя собственная сущность проснётся и…

— И что?

— И я сделаю тебе больно, — прошептал он.

Я подошла к нему. Нарушила его трёхметровую зону. Подошла так близко, что почувствовала его запах — не леса и не крови, а скорее свежего хлеба и дождя. Человеческий запах.

— Вадим, — сказала я, положив руку ему на плечо. — Я не Ирина. Я другая. И я не боюсь тебя.

Он резко обернулся. Его глаза снова вспыхнули золотом, но на этот раз я не испугалась. Я смотрела в это золото и не отводила взгляда.

— Бойся, — сказал он хрипло. — Я опасен.

— Я тоже, — ответила я.

Он выдохнул. Шумно, дрожаще. И сделал шаг назад, освобождаясь от моей руки.

— Сегодня ты устроила скандал на весь поток. Декан уже звонил мне. Спрашивал, не нужна ли мне помощь. Я сказал, что ты просто нервный срыв.

— Спасибо.

— Не за что. Но больше так не делай. Если ты сорвёшься при всех, это могут заметить… не те люди.

— Какие не те?

— Те, кто охотится на перевёртышей. Руслан — один из них, но не главный. Есть те, кто похуже.

Он вернулся к столу, сел, взял ручку.

— Эссе я зачту. И больше мы к нему не вернёмся. На этой неделе у нас новая тема: «Символизм страха в визуальном искусстве». Подготовьте презентации.

Он снова стал преподавателем. Холодным, деловым, недосягаемым. Но я уже видела трещину в его доспехах. И знала, что не успокоюсь, пока не разгляжу всё, что под ними.

— До свидания, Вадим Андреевич, — сказала я и вышла.

В коридоре меня ждала Алина. Она вцепилась в мою руку.

— Ну? Что он сказал?

— Сказал, что я спятила. И что зачтёт эссе.

— Только эссе? — Алина нахмурилась. — А то, что ты крикнула про лапы? Он не объяснил?

— Объяснил. Сказал, что я перепутала слова на нервной почве.

Алина не поверила, но не стала спорить.

Мы вышли из университета. На улице моросил дождь. Я подняла лицо к небу, и холодные капли упали на щёки.

— Вика, — сказала Алина. — Ты правда в порядке?

— Правда, — ответила я. — Впервые за долгое время.

Потому что теперь я знала. Он не враг. Он такой же потерянный, как я. И возможно, вместе мы сможем выбраться из тьмы.

Или сгореть в ней.

Ночью я снова видела сны. Но на этот раз не леса и не волков. Я видела Вадима. Он стоял на коленях посреди поляны, сжимая в руках серебряный кинжал. Его лицо было залито кровью, но глаза — золотые, яркие — смотрели на меня.

— Убей меня, — просил он. — Убей, пока я не убил тебя.

Я подошла к нему. В моей руке тоже был кинжал — тяжёлый, холодный, с рукоятью из чёрного дерева. Я занесла его, чтобы ударить…

И проснулась.

Моя рука сжимала подушку. Ногти впились в ткань, порвали её. Я сидела в темноте, тяжело дыша, и не понимала, кто я — жертва или палач.

В голове крутились его слова: «Я боюсь, что не выдержу. Что моя собственная сущность проснётся и сделает тебе больно».

Что, если он прав? Что, если мы оба — опасность друг для друга? Что, если наше сближение разрушит нас обоих?

Я закрыла глаза и попыталась уснуть. Но сон не шёл.

Только царапины на стене — новые, свежие — напоминали мне, что я уже не та, кем была месяц назад. Я меняюсь. И кто знает, во что превращусь, когда в следующий раз коснусь его руки.

На следующий день в группе было шумно.

Слух о том, как я «наехала на Фролова», разлетелся по всему потоку. Ко мне подходили незнакомые студенты, жали руку, говорили «ты крутая». Кто-то сочувствовал, кто-то осуждал. Лена Королькова обозвала меня истеричкой, Дима Шац — героиней.

Алина носила меня на руках буквально.

— Ты первая, кто сказал ему правду в лицо! — твердила она. — Я всегда знала, что в тебе есть огонь!

— Да какой огонь, — отмахивалась я. — Обычный нервный срыв.

— Ничего не срыв. Ты его раскусила. И теперь он тебя боится.

— С чего ты взяла?

— А ты видела его лицо, когда ты выбежала? Он побелел как стена. У него руки тряслись. Я такого никогда не видела.

Я промолчала. Потому что знала: он бледнел не от страха перед скандалом. А от того, что я увидела его видение. Его память. Его слабость.

Я вторглась в его прошлое так же, как он вторгался в мои страхи. И это напугало его больше, чем