хичкоковский черный зонт защищал меня от мелкой мороси, которая уже пропитала носки моих ботинок. Через час или около того меня должен был встретить фургон, но я всегда предпочитал приезжать один, чтобы осмотреть место до того, как туда прибудут остальные.

Когда-то Лондон был моим городом. В начале девяностых, когда британская киноиндустрия переживала практически коллапс, когда мир холодно смотрел на все, что британцы могли предложить на большом экране, когда кинотеатры сокращались и рушились по всему Соединенному Королевству, я, новый, дерзкий и полный творческих возможностей, не ограниченный практичностью и даже общественными устоями, создал нечто под названием "Двойной обман".

Я подумал, что вы, возможно, помните его: BAFTA, "Золотые глобусы", даже пара сертификатов номинации на "Оскар" гордо красуются на моем камине в знак молчаливого уважения к моему гению. Так же, как и коллекция свадебных альбомов, в количестве трех штук, спрятанные в ящике с воспоминаниями, которые лучше забыть.

Забавно, как давно прошел 1992 год.

Вечеринки, смех, бесплатные путешествия, международные фестивали, награды, открытые чековые книжки представляли собой, несомненно, лучшее время моей жизни. В отличие от мира, который так хорошо описал Чарльз Диккенс, то были лучшие времена, а это, несомненно, худшие. Мою гениальность превозносили от побережья до побережья; фильм, который я написал и снял, стал не только поводом для клеветы для упадочной, прямо-таки моральной производственной индустрии, но и ее выстрелом в руку, реанимацией ее трупа.

И вот я стоял, глядя на обветренное лицо дома № 55 по улице Лодовико, мрачного каменного здания в еще более мрачном районе, на месте съемок фильма ужасов - я даже вздрагиваю от этого слова. И не просто фильма ужасов, заметьте, а независимого фильма ужасов. Никакой огромной, уютной студии, где любые декорации, какие только можно себе представить, будут построены талантливой компанией искусных ремесленников; скорее, все должно было сниматься на месте, где стены не дичают, соседи с носами Пиноккио собираются, чтобы заглянуть в окна, а обрезчики деревьев надраивают свои бензопилы до тех пор, пока их не заставят замолчать. Бюджет мизерный, а сюжет бедный. Как далеко пали сильные мира сего.

Дом № 55 по улице Лодовико имел дурную славу: еще в 1980-х годах говорили, что это была какая-то злая черная дыра, Старый Темный Дом, который питался кровью и плотью невинных, чтобы накормить злые души виновных призраков внутри него... или что-то вроде этого. Несомненно, эту сказку придумали родители, чтобы удержать своих буйных маленьких монстров на прямой дороге, своего рода городская легенда о Кэндимене, со всеми британскими атрибутами сексуальной репрессии и ее революцией кнутов, цепей и подчинения.

Если бы у меня сохранилось хоть немного либидо, которое я израсходовал на двухдесятилетней вечеринке, которая была моей жизнью после "Двойного обмана", мне, возможно, было бы наплевать. Но у меня его не было, поэтому я не придавал этому значения.

Свинцовые тучи, несущие ненависть, надвигались, и угольные слезы били по моему зонтику не так милосердно, как раньше. Я знал, что бесполезно пытаться открыть дверь до прибытия менеджера с ключевыми членами съемочной группы, но все равно протянул руку и коснулся потускневшей старой дверной ручки. Она повернулась в моей руке, и со зловещим стоном тяжелая старая дверь, утяжеленная десятками слоев наверняка свинцовой краски, отворилась.

Когда я шагнул в пыльный, затхлый коридор давно заброшенного старого дома, в лучах серого света заплясали мотыльки, расходясь занавесом, словно приветствуя меня внутри. Когда дверь закрылась за мной, казалось, сама собой, тишина стала абсолютной. Когда то, что наверняка было моим собственным воображением, прошептало мое имя, прикоснувшись губами к краю моего уха, маленькие волоски у основания шеи затрепетали. Старые истории будоражили мое воображение, которое в последнее время обеднело. Хотя моя кровь леденела, я воспринял это как добрый знак, как приветствие.

На нижнем этаже трехуровневого дома практически не было мебели... что вполне уместно, ведь здесь не жили уже около двадцати лет. Жаль, что местное суеверие не позволило использовать столь ценную недвижимость - ну, во всяком случае, ценную для этого района, - особенно в эти эксцентричные финансовые времена. Под большим окном стоял мягкий диван, покрытый серой и пыльной простыней. Ковровое покрытие было разорвано, обнажив деформированный деревянный пол. Драпировки обветшали и порвались, пропуская свет во мрак. Я нажал на кнопку включения света, но в комнате по-прежнему было темно.

На самом деле комната была довольно большой, а потолки высокими. Это хорошо подходило для камеры и осветительного оборудования, которые нам понадобятся для съемок. На самом деле, это была бы совсем не плохая комната для съемок. Большие окна обеспечивали хороший дневной свет, а раздвижные деревянные двери открывали просторную столовую. Хотя в ней не было мебели, посреди пола стояли длинные стальные цепи. Тяжелая сталь была покрыта темно-коричневой ржавчиной. Каждая цепь заканчивалась блестящим, опасным на вид крюком. А под грудой цепей, испачканных кофе, ржавчиной, чаем или чем-то еще, лежала открытка Святого Валентина. Я отбросил тяжелый металл в сторону и встал на колени, чтобы открыть и прочитать послание. Напечатанные с трудом, словно левой рукой правши, слова "Со всей моей любовью, все, о чем ты мечтаешь" были написаны судорожным почерком.

Мне захотелось блевануть.

Сентиментальность и я были в состоянии войны. Мне не нужен был мучнистый, хлюпающий мир эмоций и чувств. Я обнажил свою душу перед миром, который сначала принял меня, чтобы я сосал его грудь... но затем он обратил эту близость против меня, разорвал мое сердце и насыпал соль глубоко в раны. Нет, я никогда больше не откроюсь так полно ни перед миллионной аудиторией, ни перед аудиторией одного человека. Я познал любовь, обнаружил, что это желание, обернутое обманом, и отказался от него ради Великого поста. А Великий пост продолжался. Поскольку я больше не нуждалась в сексе и не желал его, о любви, очевидно, не могло быть и речи.

Я опустил валентинку на пол и встал у основания лестничной площадки дома № 55 по улице Лодовико. Когда я стоял, глядя в ее сердце, я мог если не услышать, то хотя бы почувствовать ее пульс, бьющийся в ритм с моим собственным. В темноте на вершине лестницы собирались тучи, угрожая дождем, который обещал более мощную бурю, чем та, что била в окна снаружи.

С широкоугольным объективом - возможно, 14 мм, а может быть, и 10, - глядя на эту впечатляющую, хотя и обветренную лестницу, я мог бы запечатлеть ее растущее чувство ужаса. Особенно если я поставлю камеру прямо на пол, когда она смотрит на следующий этаж, и буду медленно