Глава 4. Крах

По вечерам в Гази было холодно и одиноко. В мертвенно – белом свете заводские грубы угрюмо возвышались на фоне покрытого облаками неба. Скрюченные прохожие ежились от резких порывов северного ветра. Продавец каштанов на углу грел руки над ацетиленовой лампой. Один за другим с грохотом закрывались замки в магазинах. Двухэтажный дом погружался во тьму. Со стройки, из кроватно – матрацной мастерской и из магазина соломенных изделий выходили, окончив работу, люди самого разного возраста: легкомысленные ребята в расклешенных брюках, взрослые в длинных плащах, сгорбленные старики в старомодных пальто.

Рахутис и Малакатес опускали железные жалюзи, вешали замок, на минуту задерживались у киоска, чтобы купить сигареты – один легкие «санте», другой крепкие, – и ускоряли шаг. По улице Пиреос поднимались к площади Омония. Спирос – в перешитом кителе времен корейской экспедиции. Васос – в плаще с заплатами на локтях, купленном в магазине готового платья на улице Афинас. Шагали, засунув руки в карманы. Останавливались у витрин кондитерских и глядели то на булькающие в автоматах пончики, то на окоченевшую от холода девушку, прижавшуюся к солдату. Подолгу рассматривали фотографии в витринах кинотеатров, затем заходили в шашлычную и наскоро проглатывали по бифштексу с картофелем. Иногда заказывали пиво… Среди непрерывно входивших и выходивших посетителей попадались старые знакомые. Васос замечал служащего какого – то аптечного склада, а Спирос сталкивался с товарищем по Америке. Беседовали на ходу, вспомнили прошлое, а затем, дрожа от холода, шли по улице Панепистимиу до автобусной остановки и ехали в Неа Смирни. В автобусе обычно стояли, то и дело нагибаясь и выглядывая в окно, чтобы не проехать свою остановку. Держались за поручень, Малакатес порой легонько дотрагивался до девичьей руки, а Рахутис, следуя его примеру, прикасался к женской ноге. Как только автобус поворачивал на улицу Эгеу, они начинали прокладывать дорогу локтями, чтобы успеть выйти на своей остановке.

Улицы в пригороде были пустынны, деревья голы. Друзья шли гуськом вдоль стен, подходили к двери своего подъезда; от жары, исходившей от радиаторов, начинало першить в горле. Тяжело дыша, поднимались по лестнице на свой этаж. Один шел направо, другой – налево. Закрывшись в своих однокомнатных квартирах, они проделывали одни и те же движения: шли в ванную, спускали в туалете воду, надевали тапочки, шли на кухню, открывали холодильник и съедали по яблоку, чтобы перебить оставшийся во рту привкус картофеля и подгоревшего мяса. Затем усаживались в кресло и слушали новости. Изредка кто – то из них стучался в дверь другого, чтобы попросить то утюг, то одежную щетку; еще реже они садились играть в «концину» или нарды. Обычно же сразу заводили будильники и засыпали мертвым сном.

С того дня, когда уехала Беба, друзья все откладывали поездку к Власису. Насколько они горячились и негодовали, когда посещать Власиса им не разрешалось, настолько вяло относились они теперь к возможности сделать это. Но вот однажды они наконец сели в автобус и отправились в Нео Психико. Клиника помещалась в длинном здании, в которое в любой стороне можно было беспрепятственно войти. Спрашивая дорогу у скучающих медсестер, они разыскали палату Власиса.

Воздух в палате был спертый, пахло медикаментами. Рахутис с трудом поместился в кресле, Малакатес остался стоять рядом. Из – под одеял доносился слабый голос Власиса. Они видели его поредевшие волосы, синие вены на висках. Из – под одеяла торчали ноги с отросшими ногтями. В благоговейной тишине, нарушаемой лишь тяжелым дыханием Васоса, Власис вспомнил поездку в Патры, рассказывал о сделках с торговцами в Ларисе, спрашивал, удалось ли сбыть светильники модели «Мария – Антуанетта». Затем он вдруг изменил тон и стал рассказывать о сережках матери, спрятанных за вареньем в буфете, о банке, в котором его отец работал сначала кассиром, а потом заведующим отделом кадров; спросил что – то о погоде и внезапно умолк.

Васос и Спирос не осмелились даже переглянуться. Обычно они болтали без умолку, а тут будто язык проглотили. Посидев еще немного, они медленно приоткрыли дверь и выскользнули из палаты.

Опомнились они лишь на улице. Васос опять заговорил о качествах медикаментов, а Спирос вспомнил, как в Корее солдаты впадали в состояние крайней апатии. Внезапно на них напал истерический смех. Смеялись на улице, смеялись и в автобусе, а по дороге домой прямо – таки корчились от смеха. Утирая слезы, никак не могли попасть ключом в замочную скважину подъезда.

В тот же вечер друзья заперлись в квартире Малакатеса, открыли бутылку коньяка марки «Бутарис» шестьдесят шестого года, припрятанную с какого – то Рождества, достали тарелку соленых сардин и маслины из Ламии, открыли банку орехов, включили радио и, лежа вдвоем на единственном диване, купленном в Монастираки12, предались воспоминаниям.

Рахутис вспомнил немолодую уже машинистку из бухгалтерии их фирмы, которая вовлекла его в свои сети, но не позволяла даже притронуться к себе, хотя уже через неделю стала требовать, чтобы он попросил у отца ее руки. У нее была такая манера, как она сама говорила, «строить всем агентам глазки», да так, что вся фирма ходуном ходила… Малакатес в свою очередь вспомнил американку из Филадельфии, которая заставляла его мыть посуду, убирать квартиру, выносить мусор и еще требовала, чтобы он спал с ней днем и ночью. Это длилось до тех пор, пока он окончательно не обессилел – тогда его выставили за дверь. Они глубокомысленно рассуждали о женщинах, говорили о преимуществах холостяцкой жизни, а затем, опьянев от вина, откинулись на диване и захрапели.

С этого вечера Рахутис и Малакатес, как и обещали, два раза в неделю ездили в Нео Психико к Власису. Но больше они не смеялись; из клиники уходили молча. Посидеть за бутылкой вина им больше не хотелось. Приехав домой, они ложились в постели и долго вертелись, прежде чем уснуть. Им снилось, что они потерпели кораблекрушение и что волны выбросили их вздутые тела на пустынный берег. Теперь их засыпает песок и над ними, хлопая крыльями, кружатся белые чайки.

А в мастерской были одни убытки и застой. Друзья с утра до вечера били мух. Иногда, раз или два в неделю, звонила Беба. Голос ее доносился издалека, будто с Северного полюса. Она звонила из автомата, так что определить ее координаты было невозможно. На вопрос, когда она приедет, Беба отвечала: «Скоро». Но прошло уже две с половиной недели, а ее не было.

Спячку в мастерской прерывали служащие из