мешать. А в остальном район занимали склады, конторы и до революционной мысли, что весь работающий здесь офисно-складской планктон (ладно, менеджеров младшего звена) можно кормить бизнес-ланчем и ежедневно горя не знать, тут пока не додумались. Хотя, помнится, в Тарусе зачатки подобного я видел и неоднократно вкушал.

Еще через квартал нашлась кхазадская пивная. По счастью, к вопросам потребления пенного напитка гномы относились столь же основательно, как ко всем остальным делам, так что кроме крендельков и орешков тут водились и более сытные блюда. Заказав и довольно быстро получив изрядный кусок свинины с жареной кислой капустой, я поспешил всё это употребить и потягивал чай (до таких чудес, как безалкогольное пиво, на Тверди если кто и додумался, то точно не кхазады, посчитавшие бы этакое в лучшем случае оксюмороном, в худшем — святотатством). И совсем уж собирался идти обратно к машине, когда внимание привлек разговор трех гномов за соседним столиком. И то сказать, тихо говорящие кхазады встречаются нечасто. Мой управляющий, например, из таких.

— … поэтому, друзья, я, натурлих, буду бумзен с этой киской, пока не погонит, но ночевать — домой, к жене.

— А я вот к жене охладел. Совсем, — вздохнул второй.

— Курт, мы это от тебя лет двадцать слышим! — хохотнул третий.

— Найн, друзья, теперь всё очень, очень серьёзно! Милашка Гретхен, двадцати пяти годочков, везде кругла, есть, за что подержаться — а улыбнется, так всё на свете отдашь, чтоб не переставала улыбаться!

— Тоже знакомая песня, — безжалостно засмеялся третий. — Помнится, теми же поэтичными словами ты описывал Аделину, Ангелу, Фредерику и эту… как её…

— Монику, — подсказал первый.

— Ах, да, Монику! И что? Как был женат на своей Брюнгильде — дай Эру ей здоровья! — так и по сей день.

— Нет, братья, — серьёзным до трагизма голосом произнёс второй кхазад. — Вы верно помните, но сейчас другое. Я старею, и хочу успеть получить своё настоящее счастье!

И вот в этот момент лукавый меня за язык и дёрнул. А что? вкусная еда, тепло, горячий чай — разморило, и юный Федя вырвался из-под опеки.

— Ваш друг в чём-то прав, господа, — вальяжно и жизнерадостно заявил я. — Поверьте моему жизненному опыту, в этом нет ничего удивительного. Мужчина сохраняет свою силу довольно долго, тогда как женщина, утомленная родами, выращиванием детей, ежедневной домашней работой и прочим в таком духе, к сожалению, увядает значительно раньше. Поэтому ей давно уже не до постели — а мужчина полон сил и рвется в бой, и старая швабра, которую ему напоминает бывшая ненаглядная, его в этом смысле не привлекает вовсе.

— Кхазадки сохраняют фертильность гораздо дольше людей, — шепнул Нафаня, но поздно, меня уже несло.

— И что делать полному сил мужчине, как не искать более молодой предмет для своей страсти? — патетически вопросил я.

— Мальчик, а ты не охренел ли? — вкрадчиво спросил третий кхазад.

Я, на свою голову, пропустил этот шанс на спасение и продолжил поток откровений.

— И вот здесь, — продолжил я, невольно отметив, что речь привлекает новых слушателей. — Здесь перед нами встаёт непростой этический вопрос. Хранить ли верность женщине, посвятившей всю себя тебе и, увы, утратившей на этом пути привлекательность? Или пойти на зов мужской силы, навстречу новым упоительным приключениям? Мой богатый жизненный опыт кричит о том, что надо бы поступить по первому варианту, ибо это правильно. Но как быть дальше на самом-то деле? Мучиться и терпеть до момента, пока усохнешь сам, и тогда радостно успокоиться? Или всё же пуститься во все тяжкие? Непростая вилка, господа! Решением могли бы стать специальные дома с женщинами… пониженной социальной ответственности, где любой не утративший силу мужчина за скромную плату мог бы найти утешение. Но, увы, в нашем государстве такое не предусмотрено. Так что остаётся ходить по блудницам — это куда честнее, чем влюблять в себя расчетливых молодух, которые того и ждут, что ты на ней подохнешь, и ей достанутся все твои денежки…

— Так! — грохнул первый кхазад кулаком по столу. — То есть ты, молокосос, только что назвал наших жен швабрами, нас скопом зачислил в хёнгены и послал по блядям⁈ Знаешь что, пойдём-ка выйдем. Надо заняться твоим воспитанием, раз уж родители не озаботились, — он поднялся из-за стола, его примеру последовали остальные, всего больше десятка кхазадов, и ни один из них не отличался субтильностью телосложения. Я протрезвел. И с ужасом понял, что иных вариантов, кроме «пойти выйти», у меня нет.

— Хорошо, — спокойно кивнул я и с уверенностью, которой не испытывал, поднялся из-за стола. — Показывайте дорогу.

— Мы в земщине, колдовать нельзя, — прошелестел на ухо Нафаня.

Печально. А, с другой стороны, было б можно — и что? Домового вместо себя выставлять? Или говорить «погодите-ка, мужики, мне тут пяток-другой бойцов поднять бы, кстати, а где тут у вас ближайшее кладбище?»

В современных городах не разгуляешься, задний двор не у всякого заведения есть, так что воспитывать меня кхазады взялись на парковке. Проявили благородство: больше, чем по одному, не били — но мне хватало и этого, потому как сломался я уже на первом, том самом Курте, чьи восторги в адрес молоденькой Гретхен и спровоцировали меня на «откровения». Хотя бы ему я успел что-то как-то ответить, прежде чем разъяренный кхазад повалил меня наземь и стал пинать ногами — его оттащили, спасибо. А то мяса и жира на мне всё еще немало, но всё равно ж больно, да ещё как. Затем каждый из гномов счел за благо подойти и хоть три-четыре раза, но стукнуть. Я старался после каждого подниматься, но уже после четвертого получалось не очень. Это избиение продолжалось вечность и ещё сколько-то, прежде чем я услышал такое родное «Айййййяяяяя!».

— Есугэй, не убивать, — едва слышно простонал я безо всякой надежды, что он меня услышит.

* * *

Звякнул колокольчик на двери, и в аптеку пружинящей походкой вошел плотного телосложения мужчина в темных штанах и камуфляжной куртке, рукав которой был запачкан жидкостью, напоминающей кровь. На носу его помещались каплевидные зеркальные очки, а длинные волосы этот странный человек собрал в тугой хвост прямо на макушке. Прямой наводкой прошествовав к окошку кассы, он снял очки, продемонстрировав совершенно азиатский разрез глаз, и тепло улыбнулся.

— Прекраснейшая! Ваших свет очей мне без конца мерещится ночами. И