сейчас. Давай подождем до следующей осени. Или даже пару весен. Пускай мальчишки подрастут. Ну как ты с тремя?

Она бы справилась. Она была уверена, что справится. Неважно – как. Клим по ночам спал хорошо. Яшутка спал хуже, но Несмеяна не жаловалась и не просила никого о помощи, и даже порой отказывалась от нее, если свекровка предлагала. Так что же они все сговорились против нее?

Но Светозар, который обычно выполнял любое ее желание, пусть их и было не так много, в этот раз твердо стоял на своем, и ей не удалось его переубедить.

А вскоре Яшутка простудился и заболел в первый раз. Тихомир отпаивал его травяными настойками, делал припарки, Несмеяна волновалась, металась над ними, но ни помочь, ни точно понять, что он делает, не могла.

С тех пор Яков стал болеть часто.

– Закалять надо, – вздохнул как-то Финист, наблюдая, как малыш, который еще не умел сморкаться, снова зашмыгал маленьким носиком. – Водой колодезной обливать.

Такого маленького – ледяной колодезной водой, от которой и у взрослого дух перехватывало! Несмеяна не посмела возразить свекру, но внутри обиделась, забрала детей, увела наверх, в опочивальню. А через пару дней после того, как сын сопеть перестал, Светозар перед сном принес к ним… полное ведро.

– Ты что? – ужаснулась Несмеяна, спрятала детей за спину.

– Ножки поливать будем, – нахмурился Светозар.

Ох, как внимательно следила она за тем, что делает муж. Готова была вырвать сына из его рук в любой момент. И как едва не разорвалось сердце, когда Яшутка заплакал, стоило воде коснуться кожи.

– Ничего-ничего, – приговаривал Светозар, растирая ему ноги полотенцем. – Зато здоровехонький будешь.

Клим подошел ближе, подергал его за рукав рубахи.

– Тятя… Лялю…

– И тебя? – улыбнулся Светозар. – Ну давай и тебя.

В первый раз Клим тоже плакал. Во второй обливаться не хотел, но Светозар уже и не спрашивал. Светозар все усложнял и усложнял их водные забавы, и мальчики привыкли к ним и даже их полюбили, и однажды Несмеяна поняла, что Яшутка ее не сопит уже пару лун. Но, даже перестав болеть, он рос совсем тощим, не то что брат, и ей часто казалось, что он болен или недоедает. Был Яша тихим, молчаливым и пугливым. Все цеплялся за юбку матери или бабушки. Один выходить во двор не соглашался. Боялся и гусей, и кур, и коз, и даже их безобидную корову Грушу, которую Клим с малолетства пытался оседлать. И заговорить все никак не мог.

Расстраивало Несмеяну и то, что отношения между братьями складывались плохо. Клим продолжал ревновать мать к младшему. И вообще, кажется, не разумел, зачем тот им понадобился. По первости Несмеяна никак не могла понять, чего Яшутка плачет, если остается с братом наедине. Однажды подглядела: Клим его щипал и бил по ладошкам. Что делать, она не знала, пришлось рассказать мужу. Светозар на следующий день не пошел в кузню, а взял старшего сына с собой в поле, проходил с ним где-то до вечерних сумерек и о чем-то, видимо, говорил, но больше Клим брата не обижал.

За этими заботами минуло третье Яшуткино лето, а за ним и еще одна осень, и Несмеяна снова заговорила с мужем о ребенке. Светозар колебался. Но в этот раз она была настойчива. И в трескучие морозы, когда подошел срок, а крови на нижней юбке Несмеяна так и не нашла, согрело понимание: в ее теле снова зарождалась жизнь, и уже осенью снова приложит она к груди малыша…

Несмеяне казалось, что не было в селе да и на всем белом свете никого счастливее ее.

* * *

Беда, как это часто и бывает, пришла внезапно, грянула громом среди ясного неба и разделила жизнь в тереме на холме на до и после.

Несмеяна работала в огороде, полола грядки, стараясь не обращать внимания на уже порядком потяжелевший живот, когда услышала страшный дикий плач, переполошилась, побросала все и с отчаянно колотящимся сердцем ринулась на этот вой, угадав по голосу: Климушка. Яшутка плакал не так. Влетела в дом. Клим заходился криком на руках у Финиста, и она бросилась к нему, решив, что это с ним приключилось несчастье. А потом увидела… На руках у Светозара безвольной тряпкой висел Яшутка. И что-то было не так с его лицом. Там, где еще с утра были щека, и висок, и лоб, которые она целовала, теперь багровело нечто страшное…

Ноги стали что соломинки. Кто-то подхватил под руку. Свекровка…

– Настя, уведи ее! – крикнул Финист жене.

Настасья послушно попыталась это сделать, но, не помня себя от ужаса, Несмеяна забилась, вырвалась и кинулась к сыну.

– Тихомир! – воскликнул Светозар. – Пусть уснет!

Кто-то снова поймал, обхватил руками голову, и на глаза легла прохладная ладонь, тьма пришла непрошеным спасением.

– Злое дело сделал, – прошептал Тихомир, с отвращением глядя на свою руку.

– Ты мне жену спас, – рыкнул Светозар. – И ребенка нерожденного. А коли с перепуга рожать начнет? А коли он в ней помрет? Пусть спит. А ты неси все что есть. Отец…

Финист кивнул, подхватил Несмеяну на руки, внес на второй этаж, вошел в опочивальню к сыну, уложил невестку на кровать. А когда вышел, Светозар с Яшуткой уже были в комнате Тихомира. Настасьи там не оказалось, она осталась внизу с Климом. Второй его внук лежал на кровати совсем крошечный, и казалось, что все с ним хорошо, что все – какая-то ошибка. Но Финист уже видел.

– Без толку это все! – воскликнул вдруг Светозар, оглядывая припасы брата. – Отошли!

Сокол не должен был позволять ему колдовать. Знал, чем может закончиться. Но разве мог он запретить? Разве не отдал бы он сам ради своих сыновей и жены все, включая жизнь? Разве не поступил уже так однажды?..

Тихомир сделал шаг назад. И вместе они смотрели, как Светозар положил ладони на обожженное мясо, которое еще недавно было левой стороной лица Яшутки, закрыл глаза, забормотал заговор. Из-под пальцев пролился золотисто-белый свет, а он все шептал и шептал, пока хватило сил, но даже тогда, когда их не осталось, собрал то, за счет чего жил сам, и отдал тому, кто был его плотью и кровью.

Несмеяна проснулась легко. Подумала, что давно так не высыпалась. Положила руку на живот, дождалась, когда ребеночек внутри пошевелится, улыбнулась. Взглянула в окно. Свет за окном был странный, совсем не рассветный, а наоборот, будто вечерний. Она недоуменно глянула за плечо и обнаружила рядом спящего мужа. Губы его были плотно сжаты, на лбу