какое-то время в выдвижном ящике. Я тщательно хранил свою тайну и не понимал, каким образом Жан разведал, что я тоже постепенно становился ребенком-птицей, прятался в лесу и перевоплощался вдали от посторонних глаз. Также непостижимо, что анкету не выбросили и не потеряли, как это случается в нашей семье с правами, документами или ключами.

На следующем уроке ни Жан, ни родители и словом не обмолвились о письме. В тот вечер занятие приняло неожиданный оборот. Жан, отец и я наслаждались пением черного дрозда на вишневом дереве в саду. Под трели счастливой птицы я объедался сладкими бордовыми ягодами — наш сад славился лучшей вишней в деревне, так как дерево выросло с подвоем сортовой черешни «Бигарро Бурл ат». Вдруг я понял, что на фоне певца в черном костюме все остальные выглядят неумелыми ремесленниками. Действительно, дрозд казался самым великим вокалистом и мне, и отцу, и даже Жану, который явно наслаждался больше вишней, чем пением. Отец перестал есть и сосредоточился исключительно на продолжительных птичьих арабесках. После краткого обсуждения они с Жаном пришли к заключению, что мелодии этой птицы невозможно воспроизвести с точностью — настолько они прекрасны и сложны, настолько бесконечны вариации на повторяющуюся тему, как у Баха. И для нас, и для птицы исчезло само понятие времени: оно растворилось под действием техничного пения, минуты синхронизировались с нотами в идиллическом пейзаже под вишневым деревом, с вечерней влажностью и майскими жуками, танцующими вокруг березы. Ночь медленно опускалась на нашу компанию, как вдруг с диссонирующим и ударным треском дрозд покинул свою ветку. Его позыв к побегу достоин великих творений Пьера Булеза: резкая смена интонации наводит на мысль, что автор мелодии не будет уже прежним.

В воздухе осталось лишь то, что зовется позывом ко сну. Все дрозды в округе издают несколько высоких ноток в обволакивающих сумерках. Эти сухие и твердые звуки сливаются в полифонию, переходящую в клич, напоминающий, что пора спать. И им, и нам.

Сын ветра

После нескольких недель бесплодных попыток в лесу я по-прежнему не могу оторваться от земли, находясь вдали от недосягаемых славок. С наступлением лета их пение уступило место голосам обыкновенных скворцов, которые днями напролет посмеивались надо мной и откровенно игнорировали. Вот во что превратился мой подлесок к концу июля: просторное общежитие для скворцов и их повторяющихся пронзительных мелодий.

Мне больше ничего не хотелось: первоначальные задор и надежда улетучились — осталось лишь созерцание. Мой взгляд рассеянно бродил по белым овечкам, плывущим в голубом небе. Среди колосьев налившейся пшеницы неутомимо щебетал полевой жаворонок. Как правило, эта мелодия сопровождает его в полете, но в бескрайней синеве нелегко рассмотреть затерявшегося самца. Его песня длится вечность. Столь протяжная мелодия для такого крохотного тельца: всего пятьдесят граммов, а песня льется с десяток минут, не прерываясь ни на секунду. Высокие нотки баюкают ласковое лето.

Пока я искал крошечную темную точку на гори зонте, мне на глаза попался прозрачный ромб в нескольких сотнях метров. Его уравновешивал длинный хвост, едва движущийся по вертикали и порхающий, словно пустельга над полевкой. Зависнув довольно высоко, ромб напомнил мне о хищных птицах и их характерном полете — парении. Я пошел в сторону этой забавной птахи, как вдруг она рухнула на землю с порывом ветра и затерялась в стройных колосьях пшеницы. Примерно в тридцати метрах я увидел мальчика в кепке.

Он крикнул мне:

— Ну же, возьми чуть правее, иди вперед, вперед, говорю же: он там!

Я послушался его слов, подхваченных усиливавшимся ветром.

— Поторопись же, ветер сильный.

Я побежал, забыв о колючих колосьях, впивающихся в кожу сквозь брюки, и о пенале с альбомом рисунков, грозящихся вот-вот выпасть из сумки. Вдруг я увидел его лежащим на ковре из ярко-красных маков — воздушный змей затаился, словно солдат, только что выбравшийся из окопа Первой мировой.

— Возьми его и отойди, ну же, скорее! — крикнул мальчик в кепке. — Ветер поднялся, разве не чувствуешь? Погода меняется, тут сейчас все накроет!

Я поторопился, взял воздушного змея и отошел. Нить натянулась, и мальчик снова крикнул:

— Стой! Встань ко мне лицом, и поосторожней с хвостом!

Я послушался. Он продолжил:

— Чуть левее, вот! Лином к ветру, отлично?

Воздушный змей выглядел потрепанным. Чувствовалось, что немало часов было потрачено на починку летающей машины. В конце концов маль чик крикнул мне:

— Только не бросай его, просто отпусти.

Поток теплого воздуха внезапно подхватил обрывок ткани, тот вытянулся по вертикали, и змей взмыл прямо в небо, затягивающееся черными тучами. Я вдруг понял, что значит поддаться сильному ветру.

Не отрывая глаз от парящего предмета, я шел вперед, спотыкаясь в пшенице, к странному мальчику. Он оказался повзрослее меня. Это был Реми, старший сын сельского старосты. Высокий, широкоплечий, он держал в руках не обыкновенную для воздушных змеев катушку, а огромную деревянную рукоять, сделанную на заказ у деревенского плотника, — я тут же узнал работу моего друга Жильбера, который дарил мне кормушки для синиц. Рукоять была такой широкой и утяжеленной намотанной нитью, что Реми мог запросто положить ее на землю, и змей никуда бы не улетел.

Я заметил очень прочную рыболовную леску, обвивавшую рукоять.

— Твой отец там рыбачит? — тут же спросил Реми.

Я ответил, что да, но это было очень давно, в компании деда на канале Соммы. Кстати, главным предметом гордости для него стала поимка морской форели — эту историю отец по двадцать раз рассказывает на Новый год. Реми поинтересовался:

— A у него еще осталась леска?

— Тебе зачем? — спросил я.

Тогда Реми пояснил, что собирает со всех рыбаков округи мотки лески, способной выдерживать больше десяти килограммов. Я знаю, что на одной катушке может уместиться леска приличной длины — до пятидесяти метров и больше. Также в нашей деревне много рыбаков. Судя по тому, что уже намотано на рукоять, я догадался о количестве встреч и торгов, которые Реми пришлось провернуть. Все эти знакомства связывались между собой аккуратными узелками, которые он называл «узами объединения». Километры лески развертывались на моих изумленных глазах.

Слушая о его приключениях, я заметил многочисленные порезы на пальцах Реми, особенно на указательном — в нескольких местах. Леска врезалась в кожу, но ничто не могло отвлечь его от созерцания змея, стремящегося ввысь. Я поднял глаза в поисках ромба и осознал, что между ладонями мальчика и небом больше ничего не существовало, словно воздушный змей пристал к небосводу и вот-вот