Следующий конкурсант — свиязь, кулик-сорока, а в финале — большой кроншнеп. Мне повезло. Прямо перед моим выступлением житель городка Сен-Валери-сюр-Сомм, уроженец бухты, подражает кроншнепу довольно неплохо. Сам того не ведая, он подает мне нужную ноту. Словно получив эстафетную палочку, я выбегаю на сцену и думаю только о том, как воспроизвести эту тональность, не потерять ее, задать ей необходимый темп. Вдох — и вперед. Знаю, я засвистел слишком быстро, но с нужной ноты: послышалась трель, заветное «у», а в конце — «корлюу-шруппфф». Ай, очень близко к микрофону. С призвуком. Выдохшись, я умолк. Тишина. Долгая пауза. Послышались аплодисменты. Не глядя на публику, я убежал со сцены.

За кулисами я столкнулся со своим коллегой-галкой. Он так волновался, что на его бледном лице дрожали губы. Ему нужно приготовиться к настоящей битве: врановые должны атаковать изнутри. Выступает семнадцатый кандидат, близится его очередь.

Из зала доносится смех. Кто-то из имитаторов сорвался… Он пытался изобразить кулика-сороку, но раздался лишь мучительный призыв. Три минуты подряд бедняга не мог выдать ничего, кроме «ки-пиш-ки-пиш-ки-пиш!». Конкурсант растерялся, словно птенец кулика, еще не избавившийся от белого воротничка и блуждающий в опасной морской дымке с закатом лета. Заблудившаяся птица, заблудившийся человек и одинокий крик в надежде на отклик, способный прервать полет. Публика зааплодировала, чтобы положить конец его страданиям, но конкурсант не остановился и продолжил нести свой крест… Ведущий выбежал ему на помощь и прервал пытку, но в зале не умолкал смех.

Господин Галка вышел на сцену. Он выступал последним с имитацией черной вороны. Как только он приблизился к микрофону, ведущий объявил птицу, и публика расхохоталась. Он это нарочно, с таким характерным силуэтом? Или прошлогоднее выступление не забылось? Я наблюдал из-за кулис. Мужчина издал «кар-кар-кар» — типичное карканье для обозначения территории. Неплохо! Пожалуй, ему не хватает капельки металла в голосе. Он продолжил криком «кра-кра», раздающимся в тот момент, когда две птицы устанавливают визуальный контакт, но сорвался на флейтовый звук журавля, что гораздо ниже. В финале он вложил оставшиеся силы в грубый вопль вспыльчивой вороны, отважно бросившейся на канюка или другую хищную птицу, посмевшую залететь на ее территорию. Великолепная палитра криков черной вороны, которой не хватает, пожалуй, лишь сигнала к установлению контакта на ближайшем расстоянии, а самое главное — сложного заигрывающего крика, изданного самцом вблизи партнерши: прижав кончик клюва к груди и закрыв глаза, он издает краткий звенящий выкрик — это его отличительная черта, — после чего открывает глаза.

Начался второй раунд. Вскоре настала моя очередь. Стоя перед микрофоном, я различал обращенные ко мне лица в публике. Главное — быть поаккуратнее с микрофоном. Он довольно удачно передает тихое пение, но при громких криках превращается в худшего врага. Несколько участников уже столкнулись с этим, и в мгновение ока их качественные имитации обернулись катастрофой. Ай! Предыдущий конкурсант зафиксировал микрофон слишком высоко, я не могу дотянуться. Ладно. Я выпрямляюсь, вытягиваю голову, словно птица, пытающаяся достать клювом до самой верхней ветви, и своим детским голосом издаю первое «кьаау» — желание серебристой чайки установить контакт. Не слишком громко.

В ту же секунду зал замер. Я издал более насыщенный «кьаау». Все остолбенели. Третий крик, четвертый — во все более ускоряющемся темпе. Зрители застыли, по ним пробежала едва ощутимая дрожь — нечто, слившееся в окрыляющую меня гармонию. Я продолжал сигналами к коммуникации: «кьаау-кьаау», а затем издал более пронзительный звук, характерный для самок. Тело склонилось, руки раскинулись в стороны. Без малейших усилий череда криков ускорила движения корпуса.

— Кьаау, кьаау, ха-га-га, ха-га-га…

Больше никакой нужды в микрофоне. Я превратился в летящую чайку. Я парил, широко распахнув руки, край сцены стал скалистым обрывом. Вдруг у меня перехватило дыхание и пришлось резко остановиться: я забыл набрать воздуха.

Раздались громкие аплодисменты и возгласы публики. Восемьсот пятьдесят зрителей хлопали в унисон. Я видел улыбки на лицах членов жюри, сидевших в первом ряду. Некоторые что-то записывали, другие рукоплескали. В тот момент я навсегда обратился в серебристую чайку с Фестиваля птиц.

Я ушел со сцены, немного раздосадованный тем, что не успел продемонстрировать мольбы птенцов, эти пронзительные флейтовые крики, а также сигналы тревоги взрослых особей при приближающейся опасности, после которых птенцы замирают в гнездах, словно в игре «Раз, два, три — замри!», пока угроза не исчезнет. За кулисами другие конкурсанты как-то странно на меня поглядывали.

Многие из них показали мне большой палец вверх, и я улыбнулся в ответ. Даже господин Галка, который вышел победителем из битвы с птицами мрака. Он улыбнулся и что-то нашептал мне на ухо, но я не разобрал ни слова. Наверное, хвалил. Каменная плита дала трещину, и лишь Зорро неприятно на меня посматривал. Я опустил глаза.

Затем все произошло очень быстро. В третьем раунде я запорол пение большой синицы. Моя техника свиста требовала полного расслабления. При малейшем зажиме триоль застревала между зубов, губы разжимались, язык обмякал, и щебет превращался в неумелое шипение. В то же время, учитывая, кто сидел в жюри, я не думал, что даже самое идеальное подражание синице впечатлило бы их. В будущем при таком составе придется особенно поработать над подражанием птицам, типичным для бухты Соммы: большим улитам и травникам, но не фифи. Свиязи и шилохвости, но не лебеди-шипуны.

Господин Галка, как и было заявлено, закончил галкой. Публика снова снисходительно посмеялась, после чего наступил антракт. Мы с родителями договорились встретиться в фойе, но там было не протолкнуться. Зрители набрасывались на меня, словно стая северных олуш на косяк сельди:

— Сколько тебе лет?

— Ты ведь из Арреста?

— А других чаек умеешь изображать?

Люди рассматривали меня с головы до ног. Добравшись наконец до родителей, я обнаружил, что их тоже обступила толпа. Они ничего не понимали. Однако все было ясно: я произвел неизгладимое впечатление!

После антракта победитель прошлого года Элиос, который также заседал в жюри, представил нам номер из своего парижского спектакля. Вырядившись Робином Гудом, он вышел на сцену в фетровой шляпе с длинными фазаньими перьями. Он свистел просто очаровательно. Выступление было посвящено весне. Элиос подражал пению крошечных птиц: воображаемые существа оживали в его выступлении — настолько умело он жонглировал звуками. Папагено и Робин Гуд в одном лице, Элиос превосходил обыкновенного имитатора птиц и увлекал публику своей историей. В конце появляется солнце, скрывающееся за силуэтами стаи кукушек, возвещающих наступление нового дня. Все будто во сне… В тот вечер я понял, что птичье пение способно поведать историю, и этот урок