— Муж просит тебя показать, как кричит чайка, если тебе того хочется.

После этих слов все вернулось на место, и снова ребенок оказался лицом к лицу со взрослым.

Отец кивнул:

— Да, можешь крикнуть чайкой? Пожалуйста.

Не говоря ни слова, Жан переместился к центру кухни. Воцарилась тишина.

Вдруг на ступеньках лестницы меня поразила молния, и я задрожал с ног до головы.

Кристально чистый крик пронзил все тело — нечеловеческий крик, абсолютно животный вопль прозвучал так громко, что сестра с братом тут же бросились в объятья к матери, полагая, будто в окно залетела птица.

Слегка очнувшись, я преодолел последние ступеньки. Мы увидели приросшего к стулу отца и остолбеневшую мать. Словно на спектакле, Жан широко развел руки, как самый большой из альбатросов, и сам весь превратился в птицу. Он медленно крутился, будто его подхватил порыв ветра, и эта воображаемая буря лишь веселила его. Полное перевоплощение. Хлопая руками, как бы помогая себе набрать больше воздуха в грудь, он издал еще раз божественную ноту — чистый, непревзойденный вопль — с силой, от которой застывала кровь в жилах. Глядя на прекрасного ребенка-птицу, я не смог сдержаться, и по щекам потекли слезы.

Жан больше не останавливался — он стал чайкой. Словно впав в транс, он парил между ветрами. Звуки, похожие на острые лезвия, вырывались наружу. Выгибаясь дугой, Жан пел, выпуская стрелы в кухонный потолок, и каждый из присутствующих превратился в мишень эмоциональной разрядки, которая достигала нас с каждым криком.

Затем он умолк, и повисла тишина. Жан смотрел на нас большими голубыми глазами. Недавний пыл не оставил и следа на его лице — ни затрудненного дыхания, ни одышки. Гнездившаяся в груди птица являлась его неотъемлемой частью и могла пробудиться в любой момент с ошеломляющей естественностью. Наполовину человек, наполовину птица.

По-прежнему не двигаясь со стула, отец прошептал:

— Черт побери, вот это помяукал…

Брат потянулся к матери и задал главный вопрос:

— Мама, как он это делает?

Она не находила ответа, поскольку осознавала: мы стали свидетелями чуда и никакие слова не опишут этот момент. Я стоял как вкопанный, но глазами впивался в эту неизвестную птицу, стремясь разгадать ее тайну.

Посреди полного штиля отец произнес на идеальном французском без примесей пикардийского:

— Приходи завтра вечером, я научу тебя петь как большой кроншнеп.

И эти слова подтвердили: обряд инициации пройден, мальчик и пастух заключили пакт — пакт между ребенком и бухтой Соммы.

Птичий урок

Встреча назначена. К семи вечера я уже устроился в засаде у входной двери, поджидая Мяукальщика, как его окрестил отец. Ровно в девятнадцать пятнадцать Жан постучался. Я спрятался у лестницы. Папа пригласил его войти. Ничуть не смущаясь, Жан в неизменных резиновых сапогах прошел в комнату и уселся напротив отца.

Тот заговорил:

— Ты умеешь свистеть?

Жан не медлил с ответом:

— Да, но не очень хорошо.

Он рассказал, что смотрел какой-то репортаж по телевизору, посвященный фестивалю в Абвиле и конкурсу по имитированию птичьего пения. Также он описал принцип: жюри из орнитологов со всего мира слушает и оценивает участников. Конкурсанты выступают на театральной сцене перед многочисленной публикой. Каждый кандидат должен изобразить трех птиц. Наконец я понял, зачем Жан пришел: накануне, когда он мастерски кричал серебристой чайкой, он сказал, что умеет имитировать ее и кольчатую горлицу, но ни словом не обмолвился о третьей птице. Получается, он здесь для того, чтобы изучить пение еще одного вида вдобавок к первым двум, необходимое для участия в конкурсе на Международном фестивале в Абвиле.

По-прежнему устроившись на лестнице, я с нетерпением жду первого урока. Я уже слышал, абсолютно случайно, как отец свистит черным дроздом или куликом из бухты Соммы. Его мастерство далеко от совершенства, как и ответная реакция птиц: техника состоит исключительно из свиста через плотно сжатые губы — банальный присвист, который может издать кто угодно. Отец попросил Жана посвистеть. Тот глубоко вдохнул, намереваясь издать звук. Ничего. Я поражен: ни звука, ни шепотка, ни вибрации не исходит из несчастных губ, хотя он уже покраснел от натуги. Даже отец с его архаичной техникой выглядит великим певцом на фоне бедного Жана, отчаявшегося от бесплодных усилий. Конечно, серебристая чайка не певчая птица — она кричит и даже мяукает, откуда точное прозвище Жана… Его чайка божественно голосит, но свистун из него скверный — ни воробьинообразных, ни куликов тут не дождешься. Жан немеет, когда надо щебетать.

Увидев это, отец воодушевился и приступил к одной из самых удачных имитаций пения большого кроншнепа: послышалась длинная мелодичная фраза с вибрациями и покатыми нотками. Кроншнеп относится к прекраснейшим морским певцам: его легко подозвать, уверенно отвечая и приглашая к диалогу. Уловив свист, он приближается в поисках собрата и устраивается в нескольких метрах. Непугливый, общительный, любопытный и едва обращающий внимание на качество призывающего звука, он обладает уникальным чувством такта, отчего мой одураченный отец принимает себя за лучшего подражателя большому кроншнепу в мире. Заметив восхищение Жана, который полагал, будто стал свидетелем подвига, отец продолжил спектакль. Широко распахнув глаза, Жан напрасно пытался повторять за ним. Ничего не получалось. Тогда он заговорил:

— Вот я хочу уметь точно так же. Как вы это делаете?

Отец нанес неожиданный удар:

— Если не умеешь свистеть, то пыжиться бесполезно, — и предложил Жану потренироваться дома и не возвращаться, пока не удастся издать хотя бы один звук.

* * *

Прошло целых две недели, прежде чем Мяукальщик вернулся. По-прежнему в резиновых сапогах и с неиссякаемой мотивацией. В тот вечер среды отец встретил его весьма холодно, поскольку мы собирались смотреть матч Лиги чемпионов, в котором играл марсельский «Олимпик».

— Уже выучился свистеть? — бросил он ему, не поздоровавшись и не глядя.

Почувствовав, что его визит некстати, Жан колебался:

— Пожалуй, я пойду, полагаю, момент не самый подходящий.

Однако с места он не двинулся и стоял как вкопанный рядом с отцом, словно вынуждая выгнать его прочь. Прошла минута, и тут отец сдался:

— Ну, давай! Показывай!

Словно лодырь, смущающийся перед учителем, Жан приступил к делу, сжав губы и уставившись в даль. Он настолько сосредоточился, что казалось, будто каждый его вдох мог стать последним. Первая попытка останется в анналах посредственности: мой слегка оглохший отец ее даже не расслышал. Однако следующая тихая нотка донеслась до меня, сидевшего наверху лестницы. Во второй раз она раздалась снова, более ясная и ощутимая, хоть