Перед тем как советская власть упразднила гимназии, Вера в числе последних успела получить классическое образование, знала французский язык как родной, свободно владела немецким и превосходно играла на фортепиано; словом, являла собой эталон русской провинциальной барышни. Техники и знания теории ей вполне хватило, чтобы получить место учительницы в Гомельской музыкальной школе, преобразованной из Народной консерватории.

Взяв её в жёны в конце двадцатых годов, Григорий уничтожил не спросясь все документы, письма и фотографии, которые могли свидетельствовать о её дворянском происхождении. Кое-какие ценные вещи из небольшого приданого помогли семье с маленьким ребёнком выжить в голодные годы начала тридцатых. Не проданы остались только ордена трёх поколений Вериных предков со стороны отца. Хранение в доме царских наград угрожало тем более верным разоблачением, но уважение к воинской славе для казака Тюрморезова, имевшего в роду семь поколений служилых людей, не было пустым звуком.

Теперь, когда в оккупации им грозил голод, Наташин отец скрепя сердце решил показать реликвии харьковскому знатоку-собирателю. Главная ставка была на орден Святого Станислава с четвёркой орлов из золота, но на оценщика он впечатления не произвёл. Справившись о лентах и бумагах, он покачал головой, сетуя на их отсутствие, и из полутора дюжин наград отложил только Владимира третьей степени со скрещёнными мечами да офицерский Георгий, оба времён Крымской войны. Чуть поколебавшись, покупатель дополнил группу медалью – ничем, на взгляд Тюрморезова, не примечательной.

Суммы, вырученной в рейхсмарках, было достаточно для оплаты тёплого и чистого жилья. К радости Веры Степановны и Наташи, квартирный хозяин оставил им пианино. Музыке Наташа училась с пяти лет, и мать вполне трезво оценивала её способности как очень неплохие. При свойственном ей усердии она вполне могла стать профессиональной пианисткой.

Григорий Петрович радости женщин не разделял. С самого начала их супружества страх за жену сделался одной из граней его любви, бурной до одержимости. Теперь он заслонил эту любовь едва ли не целиком. Мало того, что Вера была хороша собой, что и само по себе представляло опасность. Бедой намного большей, чем даже при власти Советов, грозило им её происхождение. К “бывшим” оккупанты проявляли особое внимание и, держась на равных, старались посредством разных поблажек склонять их к сотрудничеству.

В первую голову он запретил жене выходить без его разрешения из дому. Чуть погодя попросил сократить время занятий музыкой. А лучше и вовсе их прекратить, чтобы ненароком не накликать в дом охочих до культурного общения немецких офицеров. И наконец, заподозрив, что строгий завет может быть нарушен в его отсутствие, Григорий Петрович в припадке панического гнева заколотил инструмент гвоздями. Отчаянные меры, вопреки намерениям отца, посеяли в Наташиной душе не столько ненависть, сколько искажённое подобие почтительного уважения к немцам.

Все до единого помыслы и душевные устремления Григория Петровича были посвящены заботам о жене и дочери, и в своём рвении он проявлял недюжинную находчивость. Больше года семью прокормил мешок соли, который Григорий Петрович сообразил вынести с разрушенного склада. Те, кто тащил крупу и муку, проели запасы за месяц-другой. Соль на любые продукты менялась напёрстками.

Чтобы хоть иногда чем-то развлечь Наташу, Григорий Петрович брал дочку с собой на “мены”. К вечеру одного из таких промысловых дней, уже на подходе к дому, в сгущавшихся сумерках девочка потянула отца за рукав, спросить, а что за большие тюки висят на соседском балконе, у Добкиных, – когда тот порывистым жестом прикрыл ей глаза ладонью. Позже она и сама поняла, но событием памяти стало не кошмарное в своей обыденности зрелище, способное свести с ума и взрослого человека, а только внезапная темнота и пропитавший отцовскую кожу запах махорки. Страшный детский опыт жизни в оккупации имел, среди других, и такой эффект: евреев Наталья Григорьевна чуяла за версту.

12

После освобождения Харькова Наташа с матерью эвакуировались на Урал, а Григорий Петрович весь остаток войны перегонял под бомбами составы с военной техникой и боеприпасами. По возвращении в родной город он был назначен на должность начальника Гомельской железной дороги и в 1948 году умер на рабочем месте от инсульта.

Огромная любовь к отцу необъяснимым образом уживалась в сердце Натальи Григорьевны с сожалениями о родительском мезальянсе. И хотя спесь никогда не была свойством её отзывчивого характера, честолюбия ей было не занимать. Втайне она полагала, что с её красотой, талантом и титаническим трудолюбием многого заслуживает в жизни. Общую мечту об исполнительской карьере им с матерью пришлось похоронить. Оставался шанс удачного замужества.

Супругой она стала образцовой. Василий Иванович, по правде сказать, был по-крестьянски прижимист, но теми средствами, которые он выделял ей на повседневные нужды, Наталья Григорьевна обходилась с такой элегантной практичностью, что никому бы и в голову не пришло заподозрить его в скупердяйстве. В характере Натальи способность к экономии сочеталась с щедростью, бывшей продолжением её незаурядного дара самоотдачи. Кроме того, для неё делом чести было иметь собственный заработок.

Меньше чем через год после свадьбы, в мае 51-го, у них родился первенец Иван, похожий как две капли на взрывного Григория Петровича, а спустя пять лет – Василий-младший, рыжий и умильный, как котёнок. К рождению второго сына Наталья Григорьевна получила в подарок от мужа немецкое пианино. По старой привычке к занятиям музыкой – а может быть, и в знак эмансипации – она очень коротко стригла ногти и никогда не покрывала их лаком. Это обыкновение (так и оставшееся недоступным пониманию Тамары Демьяновны) ей удалось возвести едва ли не в стиль. Собственно, чувство стиля, было, пожалуй, самой заметной и яркой её чертой. Она прекрасно шила и даже много позже, когда её возможности ожидаемо возросли, предпочитала готовым вещам заграничного производства сшитые по мерке в лучшем ателье.

Для поддержания формы Наталья Григорьевна каждое утро практиковала гимнастику. Возвратившись в Москву из-за границы, дважды в неделю ходила в бассейн. В семидесятые годы освоила йогу и перестала есть мясо. По этим причинам её гардероб от сезона к сезону не столько обновлялся, сколько дополнялся качественными вещами классического покроя. Когда они жили в Джакарте, обувь, перчатки и сумочки из натуральной кожи Наталья Григорьевна с предусмотрительной рациональностью заказывала комплектами у мастеров из Гонконга, составив за несколько лет коллекцию на любой случай.

Всю свою жизнь она сохраняла стойкое предубеждение против искусственных тканей, и годам к шестнадцати Ане уже мало чем осталось поживиться в бабушкиных сундуках: личинки Tinea pellionella[12] успели это сделать задолго до неё. Туфли ручной работы вышли из моды, ссохлись и покоробились, дамские сумочки шли вразрез