известный нам мир без корней; у каждого имеется удивительный дар его постижения, и даже страсть к этому, и оба манипулируют его обитателями, аки кукловоды. Мой друг пока ещё не смеялся на манер Чарли, и дай Бог, чтобы не засмеялся никогда, но закваска для того имеется, я это явственно вижу из вашей истории. Он, знаете ли, так по-особенному поводит плечами и безрадостно улыбается. Он будто борется в пустыне, аки Иаков, с каким-то тёмным ангелом, который справился с вашим Чарли, но это не Божий ангел, коль скоро его служители так потешаются над своими стигмами – вы согласны?

Стоя в дверях конюшни, Мэри задумчиво проговорила:

– Чарли смеялся над всем Господним творением! Я так и слышу, как он веселится, проделывая с Кейт наш трюк, и смеётся опять, когда она вскрикивает, а он её режет. Совершаю ли объезд или обедаю – я постоянно слышу этот смех, и он расцвечивает мир, на который взираю, и сквашивает пищу у меня в брюхе! От Вильгельма Тика не останется ничего, кроме скорбного призрака, который, сказывают, ночами бродит по Тропе Пика; и ничего, кроме смеха, не останется от Чарли. Я слышала его всё время, пока рассказывала вам историю. Каждую ночь я вижу его смеющимся в петле и нуждаюсь в спиртном, чтобы заснуть, но всё напрасно, ибо сон есть лишь жаркая грёза о моём Чарли, и я просыпаюсь с его беззвучным смехом в ушах. Боже! Боже!

Говорить далее она не смогла. Эбенезер проводил её до фургона и помог взобраться на место, ещё раз поблагодарив за щедрость и рассказ.

– Меня подстёгивало исключительно любопытство, – заметил он с покаянной улыбкой. – Я заинтересовался вашим Чарли, когда впервые услышал о нём в Талботе от отца Смита, и не понимал, почему; но Ваша история тронула меня неожиданным образом.

Мэри подхватила вожжи и взяла кнут.

– Тогда молитесь, господин Лауреат, чтобы он не трогал вас впредь, ибо вы остаётесь аудиторией для этого смеха.

– Что вы имеете в виду?

Она склонилась к нему, вся раздуваясь и пыхтя от веселья, после чего хрипло шепнула:

– Давеча в суде, когда вы протащили под килем беднягу Бена Спурданса и отписали всю вашу плантацию этому дьяволу Уильяму Смиту…

Эбенезер скривился при напоминании.

– Боже правый, вы, стало быть, присутствовали там и наблюдали за моей глупостью?

– Была. Мало того, Кук-Пойнт значился первой остановкой в моей поездке: Бен Спурданс – мой давний и честный друг, а также клиент, и он служил вашему отцу не хуже любого приличного надсмотрщика. Мне не меньше Бена хотелось увидеть поражение Билла Смита…

Лауреат оторопел.

– То есть вы наблюдали, что я делал, и знали, что сие свершалось по неведению? Господь Всемогущий, почему же вы не подняли крик и не помешали подписать проклятую бумагу Смита?!

– Я поняла, что близится, едва вы назвались, – ответила Мэри. – Увидела, как побледнел от ваших слов несчастный Бен, а подлец Билл Смит принялся злорадно потирать руки. Я могла в один миг пресечь вашу блажь.

– Тем не менее, – с горечью произнёс Эбенезер, – ни от вас, ни от кого другого я не услышал никаких яростных протестов, за исключением Спурданса, его потаскухи-свидетельницы и моего друга Генри – то есть Тимоти Митчелла, у каждого из которых были иные причины для беспокойства. Остальная толпа только перешёптывалась, и я различил даже какой-то бессердечный дьявольский смех… – Он осёкся и недоверчиво нахмурился, воззрившись на благодетельницу. – Конечно же, не ваш?!

– Я посмеялась не только над вашим, но и над своим собственным крушением, как растолкует Тим Митчелл, если спросите его. Это болезнь, поэтишко, наподобие сифака или триппера! Одному Богу известно, где подцепил её Чарли, но вчера я впервые уразумела, что сама заразилась от него! – Она встряхнула вожжами, дабы стронуть лошадь с места, и нехорошо хохотнула. – Оставайся, парнишка, девственником, коли можешь, забери свою невинность в могилу, и тогда уж не заразишься небось! Н-но, пошла! – Мэри хлестнула лошадь и покатила прочь, в немом веселье запрокинув голову.

Глава 30. Согласившись с тем, что в людях нет ничего, кроме вероломства, хотя не обязательно «Jus est id quod cliens fecit»[271], Лауреат наконец видит своё имение

Изрядно расстроенный и сконфуженный, Эбенезер какое-то время простоял во дворе. Представление о Берлингейме, полученное благодаря истории Вильгельма Тика, обескураживало весьма: оно едва укладывалось в голове!

«Я должен немедленно найти Генри, – порешил он, – несмотря на его слова об Анне и себе самом».

При воспоминании о колких признаниях, сделанных другом минувшей ночью, он взмок, ноги подкосились, и поэту пришлось присесть в пыль, клацая зубами. Вдобавок его разобрал чих, ибо беда была не только в смятении: Эбенезера откровенно лихорадило, и за ночь, проведённую в кукурузе, он простыл. С последней трапезы минуло немало часов, но аппетита позавтракать не появилось, и, когда он поднялся, чтобы разыскать Берлингейма, а также предъявить владельцу постоялого двора кражу одежды, земля ушла у него из-под ног, а в голове загудело. Он вошёл в таверну и, не обращая внимания на взгляды, вызванные его необычным нарядом, направился прямо к буфетчику – другому, не тому, что обслуживал накануне.

– Святые угодники! – возопил поэт. – Вере конец, коль скоро человеку грозит опасность, даже если он спит в кукурузных початках! Что у вас тут, воровской притон? Что скажет Лорд-Собственник, когда узнает, что в трактирах его провинции безнаказанно происходит такое?

– Потише, парень, – ответил буфетчик. – Не то нынче время, чтобы носиться с Лордами-Собственниками.

Эбенезер смятенно нахмурился: в одурманенном состоянии у него вылетело из головы – и это состояние нарастало – что Лорд Балтимор не имел авторитета в провинции, а сам он никогда не встречался с этим джентльменом.

– Какой-то негодяй увёл мою одежду, – буркнул поэт.

Завсегдатаи у стойки засмеялись, и среди них – показавшийся знакомым пухлый чернявый коротышка в чёрном костюме.

– Ну, это дело обычное, – ответил буфетчик. – Наверное, какой-то остряк шутки ради бросил её в огонь или забрал себе взамен сгоревшей. Ничего личного.

– Шутки ради?! Пресвятая Мария, однако и шуточки тут у вас, мошенников!

– Если у кого-то от этого несварение, я не возьму за ночлег. В расчёте?

– Вы берёте деньги за ночлег в том крысином гнезде?! Вы вернёте одежду или замените её, и сейчас же, иначе – будь проклято лауреатство – весь Мэриленд познает стрелы моих рифм!

Выражение лица буфетчика изменилось, и он взглянул на Эбенезера с новым интересом.

– Выходит, вы мистер Кук, Лауреат Мэриленда?

– Никто иной, – сказал Эбенезер.

– Тот самый, что отписал своё