class="p1">– Я не знаю, в каких он упражнялся искусствах, и не имею сил описать свою радость. Хватит сказать, что во мне было достаточно материнской крови, чтобы сердце обратилось в крепость, и ни один из двухсот тысяч мужчин не приблизился к ней. Но Чарли мой, у которого не было даже копья для пикировки, преодолел брустверы, перемахнул через рвы, поднял опускную решётку, миновал все бойницы да амбразуры и наконец водрузил флаг страсти над мерлонами[269] моей цитадели!

– Господи! – прошептал поэт.

– Лишь какое-то время спустя я пришла в себя, но когда очухалась, схватила его за волосы, собрала все познания в сладострастии, каких набралась за годы, и так отплатила ему его же монетой, что он полтора часа провалялся почти в полной отключке. Результатом стало то, что больше Чарли никогда не видел ни родного дома, ни отца, а к Куассапелагу подступал не ближе, чем мой фургон, в котором мы с тех пор зажили, как знойные цыгане. Я перестала быть шлюхой, в разъезды отправила других девчонок и прикипела к нему, словно глупая новобрачная.

– Как же он не утратил ненависти к англичанам?

Мэри хмыкнула и покачала головой.

– Этого мне не понять. Он, Чарли-то, был необычайно глубок и остёр умом: за месяц научился читать и говорить по-нашему, как любой джентльмен; он заставил меня прочесать Провинцию в поисках книг и, хотя сама я не поняла и половины, Чарли схватывал смысл мгновенно, как будто сам думал те же мысли, а то и получше. Но пусть они и волновали его, он не унижался до самостоятельного чтения, а заставлял читать меня, хотя мне постоянно приходилось останавливаться и спрашивать у него, что означает то или иное слово.

– Вот оно что! – восхитился Эбенезер. – Значит, вот как вы научились разговорам о Боккаччо и греках?

– Да. Как же он любил и ненавидел их скопище, а заодно и меня! Прочтёшь ему половину какой-то истории или полглавы из Евклида, и он досказывал остальное своим умом, а если выходило не по тексту, то виноват был, конечно, опростоволосившийся автор. Мне часто казалось, что его фантазия вмещала кучу миров, все разные, среди которых мир, описанный в тех книгах, был…

– …местами прекрасен, – перебил Лауреат, – но оставался ненавистным, ибо являлся этим самым.

– В точку! – воскликнула Мэри, сверкнув глазами. – Вы зрите в самый корень и фундамент!

Эбенезер вздохнул, вспоминая Берлингейма.

– Я знаю человека столь же одарённого и с такими же воззрениями: он любит мир и понимает его с первого взгляда – иногда даже не видя, но любовь его по той же самой причине приправлена презрением, из-за чего он вышучивает то, что обожает.

По кирпичным щекам проститутки хлынули слёзы.

– Он и на меня так смотрел, – продолжила она. – Любил – я уверена в этом – но при всём моём запасе ухищрений я оставалась просто женщиной или всего-навсего женщиной. Любопытство и воображение моего Чарли не знали таких оков: я часто радовала его, но никогда не удивляла; мне было не сделать ничего такого, о чём ему уже не доводилось мечтать.

– А согласились бы вы, – поднажал поэт, будучи весьма возбуждён, – что та вселенская любовь, о которой я говорил, была в его плоти настолько же сильной, насколько и в воображении? Я вот что имею в виду: вожделел ли он всё, куда падал взор, будь то мужчина, дева или корень мандрагоры, и в то же время презирал ли мир за скудность партнёров?

– И даже больше, – ответила Мэри, – так как он был настолько одержим этими самыми вожделением и фантазиями, что и себя самого презирал за то, что не может нафантазировать сверх! Пресвятая Дева Мария, во всей мировой истории не бывало других таких!

Но Эбенезер прикрыл лицо руками и покачал головой.

– Бывало и есть, как бы удивительно это ни прозвучало. Мой друг и бывший наставник, которого я до сих пор полагаю, что не постиг, отлично подпадает под этот портрет! Вы знаете человека по имени Тим Митчелл?

На лице Мэри написалась тревога.

– Никак, вы из митчелловских шпионов, посаженный тут, чтобы меня разговорить?

Удивлённый Эбенезер заверил её в обратном и далее, видя великое опасение благодетельницы, заявил:

– Я не имел в виду, что моим другом и учителем был этот Митчелл, а только хотел сказать, что как ваш Чарли похож на моего наставника во всём, за исключением цвета кожи и того телесного изъяна, о котором вы говорили, так и Тим Митчелл, с которым я и трёх дней не прошло, как познакомился, в каком-то смысле напоминает мне о друге. Кроме этого я ничего о нём не знаю.

– Вы не его агент?

– Клянусь, что нет. Почему вы так боитесь Митчелла?

Мэри шмыгнула носом и огляделась.

– Не важно, почему. Скоро узнаете, коль почитаете его за друга.

Больше она ничего не сказала, и поэт с немалой мольбой убедил её вернуться хотя бы к рассказу – настолько скверное впечатление произвело на неё имя «Тим Митчелл».

– Какое отношение имеет ваш любовник Чарли к Кейт и минхеру Тику? – спросил он. – Будет жестоко оставить недосказанной такую славную историю.

– Конец не за горами, – буркнула Мэри и с некоторой неохотой подхватила нить повествования. – Кейт вскоре пронюхала, как изменилась моя жизнь, и безотлагательно выяснила причину. Я поняла, что она возымеет виды на Чарли, как только взглянет на него, и постаралась её избегать. Суть в том, что, пока он не убил сестру, мне и в голову не приходило, что он уж два месяца кряду пробыл её любовником.

– Ну и ну!

– Чарли сам мне об этом сказал среди многого другого перед тем, как его забрали в тюрьму. Мисс Кейт каким-то образом разыскала его и сообщила, что является моей сестрой. Лицом она была хороша настолько, насколько я – нет, а тело было конфеткой, тогда как моё – десятым по счёту блюдом. Но, несмотря на всю сговорчивость, она была скучной и пресной, а в постели – зловредным слизняком и нахалкой. Если меня Чарли одновременно любил и ненавидел, то к такой шлюхе, как Кейт, мог лишь питать отвращение, в чём сам мне признался. Воистину, это всё объясняет.

Эбенезер кивнул.

– Час назад я не понимал вас, но теперь парадокса не вижу. Почему же он совершил эти ужасающие убийства?

– Его повесили за многие, – ответила Мэри, – но сам он прикончил только Кейт. Остальные поубивали друг друга, хотя зачинщиком и был дорогой Чарли.

Она растолковала, что тот, став любовником сестры, быстро узнал, как обстоят дела в доме минхера