другую клетку. Только решётки теперь золотые».

Он снова посмотрел на счёт.

— Это несправедливо, — повторил он. — Это чудовищно.

Слова прозвучали громче, чем он хотел. Эхо коснулось штор, стен, книг.

Из коридора послышался шорох шагов. Слуги. Он замер. Он быстро спрятал счёт под стопку других бумаг.

Дверная ручка едва дрогнула. Но он опередил.

— Не входить! — крикнул он.

Пауза. Потом осторожный ответ.

— Как прикажете, господин Владимир.

Шаги отдалились.

Он опустился в кресло. Он провёл ладонью по лицу. Кожа была влажной.

«Я не Владимир. Я никогда им не буду. Но если этот мир решил, что я должен прожить его жизнь — я заставлю его запомнить мою».

Он посмотрел на зеркало. Оно отражало лишь часть комнаты. Но не его самого — угол был таким, что тень скрывала лицо.

«Я не хочу видеть, кого из нас оно покажет».

Всё снова стало тихо.

Только часы.

Тик. Так.

И где-то в глубине — чувство, похожее на стыд.

Он тихо произнёс.

— Это несправедливо. Но, может, именно в этом — и есть правда.

Пальцы снова потянулись к счёту. Но он не достал его.

«Если справедливость — иллюзия, значит, всё, что мне остаётся, — исправить».

Он поднял взгляд. В зелёном свете лампы глаза его сверкнули — не гневом уже. А решимостью, холодной и точной, как лезвие.

«Если этот мир купил мою жизнь — я потребую сдачу».

Глава 16.87.Подозрения жены

Часы в гостиной отсчитывали секунды с безжалостной чёткостью. Их тихое тиканье напоминало пульс — неровный, тревожный. Свет свечей дрожал, будто колебался вместе с дыханием. На столике между ними дымился чай — аромат бергамота вплетался в запах духов жены, мягких, чуть пудровых, вызывая у Димитрия странное чувство тоски, как будто он сидел не в квартире, а в чужом сне, в котором не имел права дышать.

Жена сидела напротив — прямая, красивая, будто сошедшая с журнальной иллюстрации 60-х. Платье из голубого шелка мягко струилось по коленям. В её взгляде — тревога, сдержанная, но острая, как холод стекла.

— Ты стал другим, Володя, — сказала она негромко, осторожно, словно проверяя, не сломает ли этой фразой тонкий хрустальный мост между ними. — Даже когда молчишь — ты другой.

Он поднял глаза, стараясь изобразить спокойствие, но зрачки дрогнули.

— Устал, — выдавил он. — Просто устал.

Она кивнула, но не поверила. Он видел это в её глазах. Там, за спокойствием, рождалась тень.

— Я тоже думала, что усталость, — тихо продолжила она, — но ведь я тебя знаю, правда? — Она поставила чашку, и фарфор звякнул. — Раньше ты... не избегал меня.

Он почувствовал, как слова режут. Каждое — будто скальпель, вспарывающий память.

«Избегаю, потому что боюсь. Потому что, если посмотрю ей в глаза дольше секунды, она увидит, что мужа больше нет. Что перед ней — чужой».

Он отвёл взгляд. В камине потрескивал огонь, высекая из воздуха короткие искры.

— Просто дела. — Голос его был ровен, но дрожал на границе срыва. — Чернов… давит. Много работы, отчёты…

— Работа? — Она тихо засмеялась, но в смехе слышалась горечь. — Раньше ты о ней почти не говорил. А теперь только она. И ещё — странности.

— Какие странности?

Она сделала паузу. Её пальцы слегка дрожали, когда она поправляла волосы.

— Ты не помнишь мелочей. Забыл, где стоят чашки, как зовут садовника. Ночами говоришь во сне — на каком-то чужом тоне.

Он замер.

«Говорю во сне? О чём? О ком?».

Он вспомнил, как несколько ночей назад проснулся от собственного шёпота. Холодный пот, губы, произносящие чужое имя. Не Владимира, не её.

«Григорий...», — шептали его губы во сне.

Жена подошла ближе. Её взгляд был внимательным, мягким, но в нём пряталось что-то опасное — любовь, за которой всегда следует боль.

— Ты мне не всё говоришь, — сказала она. — Это другая женщина?

Он вскинул голову слишком резко.

— Нет! — ответ прозвучал громче, чем нужно. Эхо ударило в потолок, свечи дрогнули.

Она вздрогнула, но не отступила.

— Тогда что с тобой, Володя? Ты не тот, кого я знала. Я вижу. Ты стал… чужим.

Он отвёл взгляд. Слишком поздно.

«Она чувствует. Видит трещину. Душа узнаёт ложь, даже если разум закрыт».

Он попробовал улыбнуться, но улыбка вышла фальшивой.

— Просто нервы, — тихо сказал он. — Пройдёт.

Она опустилась рядом, осторожно, как будто боялась разрушить его хрупкое равновесие.

— Посмотри на меня, — попросила она. — Я ведь не враг тебе.

Он посмотрел. В её глазах отражалось пламя свечей — два крошечных огня, словно двойное пламя его собственной раздвоенной души.

«Она права. Я чужой. Но не ей — этому миру».

Она потянулась к его руке, но он — машинально, инстинктивно — отстранился. Мгновенно. Как от огня.

Это движение было настолько естественным, что между ними будто упала невидимая стена.

Тишина затянулась. Потом она отняла руку.

— Понимаю, — сказала она глухо. — Значит, я была права.

— Нет, — он поднялся, словно вырываясь из петли. — Это не то, что ты думаешь. Просто... я не спал. Не могу. Всё время — как будто кто-то рядом.

Она медленно встала, глядя прямо ему в лицо.

— Я боюсь, Володя.

Он не ответил.

— Ты меня пугаешь, — произнесла она почти шёпотом. — Раньше в тебе было… тепло. А теперь — пустота. Как будто ты вернулся не из командировки, а из… смерти.

Он вздрогнул.

Слова резанули, как нож.

«Из смерти. Да. Она не знает, как близка к правде».

— Не говори так, — выдавил он, чувствуя, как к горлу подступает паника.

Шаги слуг за дверью заставили его обернуться. Он знал, что если кто-то войдёт сейчас — хоть один лишний взгляд — всё рухнет.

— Не входить! — резко бросил он.

Тишина. Шаги исчезли.

Он обернулся к ней. Она стояла, не двигаясь, — красивая, хрупкая, в свете свечей почти призрачная.

— Я не знаю, что происходит, — прошептала она. — Но ты… не ты.

Он опустил голову.

«Как объяснить ей, что я не Володя, а тот, кто жил потом, умер потом, и снова вернулся сюда — в его кожу, его память, его грехи?».

— Всё будет хорошо, — тихо сказал он, не веря сам себе. — Просто поверь.

Она смотрела на него долго, а