Страшным было, что это именно был взгляд, видение, но видение, ничего не видящее. И еще страшнее стало, когда я понял, что это мой взгляд, мое видение, ничего не видящее. Я не мог избавиться от невидящего опустошенного взгляда, он преследовал меня днем и ночью, особенно перед сном. И утром, просыпаясь, я уже видел направленный на меня страшный, пустой, невидящий взгляд, мой пустой невидящий взгляд. Я стал писать «Видение невидения», чтобы избавиться от преследующего меня страшного невидящего взгляда. Вначале я пытался просто описать его, чтобы понять. Это была философская задача. Но этого было мало, мне надо было понять его. Тогда я вспомнил слова Христа: Я пришел на суд в мир сей, чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы. Я стал думать о своей вине. Вина – понятие этического порядка. Но не только этического. Уже давно, еще в молодости, я разуверился в автономной этике. Автономная этика – скрытое, неявное, наиболее возвышенное, а потому наиболее лукавое философское и религиозное фарисейство. Яснее всего обнаружила мне это величайшая в истории философии гениальная ошибка Канта: чистая воля и категорический императив. Чистая воля – именно злая греховная воля, а категорический императив, если освободить его от лживо фальшивой возвышенности, сказать его просто, прозаически просто, окажется чистым фарисейством: поступай так, чтобы быть довольным собою, нравиться самому себе. Достоевский прав: если нет Бога, то всё дозволено. Поэтому возможна только теоцентрическая, теономная этика, основанная на вине без вины. Тогда этика – часть теологии. Таким образом, вторая задача была теологическая. Но никакая философия, никакая теология не может освободить меня от моей вины без вины, от страшного, невидящего, пустого взгляда, посланного мне Богом, только Бог может это сделать. Третья, а вернее первая и главная задача – религиозная. Поэтому теоретические философские и теологические рассуждения в «Видении» прерываются молитвами.

Через два месяца Бог освободил меня от страшного невидящего взгляда: 4 декабря, как всегда, днем я вышел на улицу и вдруг увидел, что пустого невидящего взгляда уже нет. Но тень его осталась: она продолжала есть и опустошать меня. Еще полгода или немного больше я продолжал писать о том, что Бог открыл мне, послав пустой невидящий взгляд, но затем [я] не выдержал пустоты и космического одиночества и бросился к моей двери в жизнь – Бог бросил меня к моей двери в жизнь. Как это произошло, как привело меня это к 5.VI, наконец, к Пухолово, я писал в «Принадлежностях 8/10».

Теперь я хочу понять: сказать, зафиксировать то, что произошло со мною. Если я не сделаю этого, оно уйдет как тень.

Сотворив Адама, Бог сказал: нехорошо быть человеку одному, создам ему соответствующего помощника. Выйдя из детского мира и боясь вступить в большой мир, я сохранил связь с естественным соответствующим помощником – с моей лестницей Иакова. 16 октября 1963 года Бог убрал ее от меня, лестница Иакова стала моим жалом в плоть. Тем сильнее вела меня к Богу, тем ревностнее я обратился к главному помощнику – Богу. Теперь я должен сказать то, что считаю своим главным недостатком и грехом. Коэффициент «не как все» сам по себе не грех и не недостаток, может, даже достоинство. И также второй: я один и именно поэтому прав. Но у меня оба стали недостатком и грехом. Христос сказал: где двое или трое собраны во имя Мое, там буду и Я. С 16 октября 1963 года я пытался собираться вдвоем и втроем во имя его, я пытался вместе радоваться и вместе бояться сего славного и страшного имени Господа Бога нашего. Но из этого ничего не получилось. Я не мог прорвать своей греховной замкнутости, мой ближний оставался для меня он, не стал ты, мой ближний стал для меня камнем преткновения и соблазном. Почему? Когда он слишком близко подходил ко мне, я говорил ему: noli mе tаngеrе. Я говорил это и себе, скрывая себя от себя самого. Я говорил это даже Богу.

Христос сказал: первая заповедь – возлюби Господа Бога твоего всем сердцем, всей душой, всей силой и разумением своим. И вторая, не меньшая: возлюби своего ближнего, как самого себя. Обе заповеди, как и две природы в Христе, как лица Троицы, не слиянны и не раздельны. При их разделении умаляется первая заповедь, я говорил уже – это ересь несторианства: любовь к ближнему, не освященная верой, – эгоизм: личный, семейный, социальный, национальный или космополитический – гуманизм. При их слиянии умаляется вторая заповедь – она поглощается первой. Как при подавлении человеческой природы Христа Его Божественной природой и Сам Христос абстрагируется, так и в любом человеке при слиянии обеих заповедей умаляется вторая – любовь к ближнему. Даже не в том смысле, что я не люблю его, не откажусь от него ради очень многого – ведь я могу отказаться и от очень многого не потому, что люблю своего ближнего, а потому что не дорожу этим многим, не люблю себя. Я увидел одну цель – Бога. Но в антропологическом монофизитизме не видел, не чувствовал своего ближнего. Я шел к Богу, но не мог захватить своего ближнего. Тогда потерял и Бога – Он оставил меня. Но и оставив меня, Он вел меня к Себе.

Моей лестницы Иакова уже не было, я шел один. Бог вел меня к Себе, я имел радость и страх, я хотел передать их своему ближнему и не смог. Почему? Потому что в сущности и не интересовался им: я не умел слушать, меня не интересовало, что он думает, чувствует, я сам не чувствовал его, я был замкнут своим грехом, виной своего греха, я был огражден от моего ближнего, замкнут самим собою. Тогда Бог и послал мне страшный невидящий взгляд. И я увидел, что огражден не только от своего ближнего, но и от самого себя, и от Бога.

Через год после того, как я увидел свой страшный опустошенный взгляд, случилась неслучайная случайность. Долго я не мог понять: что это – моя слабость, мой грех или мое оправдание и спасение? Я давно знал: «праведный жив верой», а не своей силой. Чем жить своей силой, если не хватает веры, лучше жить своей слабостью. До пустого невидящего взгляда я жил не только своей верой, а иногда и не столько своей верой, сколько своей силой, мне не хватало смиренномудрия. Я долго не мог закончить четвертой части Добавления к «Видению» – о смиренномудрии и молитве. Когда я закончил? В январе 1968 года, через несколько месяцев после того, как Бог послал мне неслучайную случайность. Он послал мне ее ради моей