всех других вещей Введенского: в них чувствуется покой, удовлетворенность, которых обычно в вещах его нет. И это стихотворение – исключение, и снова – характерное исключение. Кто знает только «Сутки» – еще не знает их автора, но кто не знает «Суток» – тоже еще не знает Введенского.

Одна из наиболее совершенных вещей Введенского – «Потец». Липавский считал ее вообще лучшей его вещью. Здесь уже полностью царствует «звезда бессмыслицы» – такого совершенного, ясного и в семантическом или морфологическом, и в архитектурном отношении построения «звезды бессмыслицы», такой строго логичной алогичности и полной неосмысляемой бессмыслицы у Введенского, может быть, нигде нет. В этом отношении и «Потец» является исключением в творчестве, правда не таким принципиальным исключением, как «Элегия», или хотя бы «Ковер Гортензия», или «Сутки», но всё же характерным. И еще в другом смысле: многие вещи Введенского могут быть названы мистериями-действами. Это не подражание, не стилизация, а вполне современные мистерии, абстрактные драмы, абстрактный театр, созданный Введенским за 20–30 лет до Ионеско и Беккета. Правда, в некоторых (немногих) вещах он как бы отталкивается или пародирует русские действа, например речь царя в «Кругом возможно Бог» или в «Елке у Ивановых» сцена суда («Шемякин суд»). Но большей частью его мистерии-действа вполне оригинальны, самостоятельны и современны. И может быть, в наибольшей степени это относится к «Потец». «Потец» – мистерия-пантомима с краткими монологами и диалогами действующих лиц. Я уже сказал: вещи Введенского полифоничны. Добавлю: они музыкальны. Введенский и сам считал, что его вещи можно положить на музыку. На «Потец» можно написать музыку. Тогда это будет пантомима-балет с чтецом и певцами. В этом отношении и «Потец» является некоторым исключением.

На этом я остановлюсь: если я буду продолжать и дальше перечисление вещей Введенского, то каждая его вещь окажется исключением в его творчестве, исключением характерным и необходимым для понимания Введенского.

Отношение к каждой вещи автора как к новому самостоятельному миру я назову первой стадией понимания. Но для полного понимания автора и его творчества она недостаточна.

Понимание и исследование начинается, может, даже с формального структурного анализа отдельной вещи, как автономного мира. Но затем я должен перейти к другой вещи, к другому автономному миру. Тогда я ищу мир более широкого диапазона или радиуса: автономный мир многих автономных миров. Это уже вторая стадия понимания.

II. На второй стадии тоже есть несколько ступеней.

А. Я могу исследовать творчество автора, например Введенского, по жанрам:

Явно драматургические вещи, например «Елка у Ивановых».

Почти явно драматургические, например: «Кругом возможно Бог», «Очевидец и крыса», «Потец», «Некоторое количество разговоров».

Неявно внутренне драматургические – их много.

Скрытая драматургия, диалогичность.

Повествовательные.

Лирические.

Б. Можно объединить близкие по жанру и характеру, например «Приглашение меня подумать» и «Гость на коне».

В. Периодизация творчества автора. Для Введенского это:

1. «Парша на отмели» и до 1925, скорее,

ближе к 1922 году.

2. 1925–1928 годы.

3. 1929–1930 годы.

4. 1931–1933 годы.

5. Зима 1933/ 1934 года. «Ковер Гортензия».

6. С 1936 года.

Объединяя некоторые автономные миры в один новый автономный мир, затем новые автономные миры в еще более широкий автономный мир, я перехожу, в конце концов, к наиболее широкому автономному миру всего творчества Введенского в целом. В этом наиболее широком и полном автономном мире, состоящем из автономных подмиров, из которых каждый снова состоит из отдельных подмиров, я нахожу некоторые общие и частные особенности, отношения и связи миров и подмиров Введенского, которые помогают мне лучше и глубже понять и почувствовать каждое отдельное стихотворение. Но каждое из них написано Введенским – тем же самым Введенским, тем же самым в различном. Поэтому, чтобы понять и почувствовать одно стихотворение, я должен понять и почувствовать все его стихотворения, всё его творчество в целом. И здесь возникает ряд вопросов.

Понять и почувствовать:

а) каждый жанр в отдельности;

б) стихотворения определенного периода;

в) общую связь жанров и периодов.

При этом окажется, что не только для понимания последующих периодов надо понять предыдущие, но еще в большей степени для понимания ранних стихов надо понять поздние, именно поздние стихотворения дают ключ к пониманию ранних. Объясняется это особенностями его творчества. У Шёнберrа, например, и особенно у Скрябина развитие творчества идет в направлении и внешнего и внутреннего усложнения, у Введенского – не так.

Введенский до самого вынужденного конца не отказался от «звезды бессмыслицы». Она всё время углубляется, но ее форма проясняется. Его вещи со временем делаются всё глубже и сложнее – именно «звезда бессмыслицы» углубляется, но одновременно проясняется, стиль и характер вещи становится настолько ясным, прозрачным, что абсурд, алогичность, бессмыслицу я чувствую, как мое, именно мое алогичное, абсурдное существование, я уже не вижу их алогичности. Наоборот, логичность, как показывает мне Введенский, – это что-то абсолютно чуждое мне, внешнее, сама логичность, сама логика Аристотеля начинает казаться мне величайшим абсурдом. Введенский раз сказал: «Я не понимаю, почему мои вещи называют заумными, по-моему, передовица в газете заумна». Это не значит, что абсурд, бессмыслица относительны. Бессмыслица – абсолютная реальность, это Логос, ставший плотью. Сам этот личный Логос алогичен, так же как и Его вочеловечение. Абсурд, бессмыслица – абсолютная реальность и так же, как Благая весть, – не от мира сего. Вещи Введенского – не от мира сего, Божественное безумие, посрамившее человеческую мудрость. Но все мы пали в Адаме, все мы еще разумны, мы можем только в исключительных случаях прорывать нашу разумность – приобщиться к Божественному безумию.

Может показаться, что я отвлекся в сторону. Это не так. Надо понять бессмыслицу Введенского, логику алогичности. Само это соединение слов бессмысленно. Ведь алогично именно то, что не логично. Бессмыслица – это то, что не имеет смысла, то есть непонятно. Фихте как-то сказал: надо понять непонятное как непонятное. Введенский сказал бы: не понять непонятное как непонятное. Он и говорил: по-настоящему понять – это значит не понять.

И всё же алогичность имеет свою логику – алогичную логику. Но эта логика для нашего павшего в Адаме разума всегда будет алогичной, не относительно, а абсолютно алогичной – docta ignorantia (Николай Кузанский), безумие для разума.

И всё же надо и можно формально определить эту логичную алогичность, или алогичную логичность, или, еще правильнее, алогическую логику алогичности. Эта тема очень большая и выходит за пределы моей темы, я только намечу возможности решения или подхода к этой задаче.

1. Нет никакого непрерывного перехода от нашей человеческой мудрости – логики к Божественному безумию – к алогичности и алогичному Логосу. Само понятие алогичного Логоса уже алогично. Может, это первообраз всякой бессмыслицы – не от мира сего. Но мы пока живем в мире сем, и у нас нет никакого другого языка, кроме языка общих понятий – языка