в нем смесь шока, протеста и неверия. Он явно ожидает, что Адарис скажет, что это шутка.

— Ваше Высочество… — выдыхает он наконец, срывающимся на хрип голосом. — Меч? Ей? Хладнице?

— Да, — твердо отрезает принц. — Отдай.

И в этот момент до меня самой доходит весь смысл.

Адарис требует, чтобы я взяла меч.

Он в своем уме?

Эридам запрещено держать оружие. Категорически, с самого первого дня в Ордонансе нам вбивали это в голову — мы не воины, мы гасим ярость прикосновением, успокаиваем разум холодом, но никогда не поднимаем клинок и никогда не учимся убивать. Оружие для людей.

Киран смотрит на принца еще секунду, потом переводит взгляд на меня с выражением полным протеста, но он все же подчиняется и нехотя протягивает меч.

Я смотрю на него, и рука не поднимается. Просто не поднимается, как если бы между мной и рукоятью была натянута невидимая стена, которая держит меня на месте.

— Бери в руки меч, Элария. Это не просьба.

— Я не умею сражаться.

— Пока не умеешь, — отвечает он резко. — Но научишься.

— Вот об этом я и говорил, — раздраженно вставляет Киран, взмахивая руками. — Она не умеет. И не должна уметь. Это не ее дело. Вы хотите выковать клинок, который однажды войдет вам в спину.

— Любой клинок можно повернуть в нужную сторону, если держать его уверенно, — отвечает Адарис. — Возьми меч, Элария.

Я медлю. Все внутри сопротивляется. «Хладница не поднимает оружие. Хладница гасит, а не разжигает». Смотрю на клинок. На свое отражение в нем — бледное, с растрепанными волосами, с глазами, в которых страх смешивается с чем-то другим. С вызовом. С той самой упрямостью, о которой говорил брат. Из-за нее я спорила с наставницами, из-за нее вмешалась на рынке, из-за нее сейчас стою здесь и не могу просто отвернуться от протянутого меча.

Я наконец принимаю клинок, который оказывается слишком тяжелым для моей хрупкой руки. Ладонь сразу чувствует вес стали, и внутри все трепещет от этого ощущения, ведь я переступаю невидимую черту, за которой уже нет возврата.

— Это безумие, — рычит Киран сквозь зубы. Он смотрит на меня в ожидании, когда я уроню меч или порежусь сама. — Вы нарушаете все правила. Хладница с мечом? Это не просто нарушение, это опасность для нее самой. И для вас.

— Достаточно, капитан, — обрывает Адарис так, что даже ветер притихает на секунду. — Твоя забота трогательна, но не стоит лезть. Выполни поручение, о котором мы говорили. И оставь нас.

Киран сжимает кулаки, тяжело дыша, но спорить не решается. Он склоняет голову — скорее из уважения к порядку, чем к принцу, и бросает на меня быстрый, тревожный взгляд.

— Как прикажете, Ваше Высочество, — отрезает он, с трудом сдерживая раздражение. — Надеюсь, вы действительно знаете, что делаете.

Он разворачивается и уходит к двери. Я смотрю ему вслед, думая о каком именно поручении они говорили. Отец требовал, чтобы я стала его глазами у Адариса, докладывала о каждом странном жесте, слове или встрече. Значит ли это, что я должна сообщать ему и о таких вещах? Воображение сразу рисует заговоры: Адарис тайно готовится к узурпации трона, собирает союзников среди стражи, подкупает или запугивает советников, а Киран сейчас идет выполнять его приказ — убрать кого-то из верных Дариану, подменить документы, разослать письма с угрозами. Но я останавливаю эти мысли. Я не должна думать об этом — не сейчас, когда Адарис смотрит на меня как на главный объект его эксперимента.

Ветер поднимает пряди волос, я прикрываю глаза, чтобы не щуриться от солнца, которое слепит, отражаясь от камня под ногами. Клинок холодит ладонь, рукоять скользкая и не хочет слушаться моих пальцев. Адарис стоит совсем близко, его тень накрывает меня, а в глазах искрится азарт.

— Запомни, Элария, здесь наверху никто не смотрит на тебя как на хладницу. Забудь про все свои запреты, про все, чему учили в Ордонансе. Сейчас ты просто держишь меч и учишься защищаться. Если однажды придется стоять перед врагом, ты должна уметь держать оружие так, чтобы рука не дрожала.

Я слышу его слова, чувствую, как ветер проникает под хартан, пробирает до костей, но не могу избавиться от ощущения, что стою где-то на границе сна и яви. Защищаться от кого? Я ведь не солдат и не воин. Неужели Адарис действительно готовится к войне? Все, чего я так боялась, все, что казалось чужой политикой, стало моим настоящим. Я не просто оказалась в центре этой вражды, я должна стать ее частью. И это время может наступить в любой момент.

Он берет мою руку выше запястья, выпрямляя локоть.

— Не сжимай клинок слишком крепко, — он делает паузу, прищуриваясь, ища в моем лице правильную реакцию. — Удерживай ровно, не позволяй мечу тянуть тебя вниз. Подними подбородок, смотри на меня. Следи не только за мечом, но и за глазами. Противник всегда выдает себя взглядом раньше, чем клинком.

Я пробую поднять меч выше, чувствуя, как тяжесть давит на плечо.

— Я не понимаю, зачем все это, — мой голос выходит неуверенным. — Ты хочешь сделать из меня воина? Для чего? Ты ведь знаешь, что это запрещено. Если кто-то увидит, что ты учишь меня держать меч…

— Пусть думают, что хотят, — он усмехается, отходя на шаг и осматривая мою стойку. — Я делаю то, что считаю нужным. Иногда нарушить правило полезнее, чем всю жизнь жить по чужим указам. Я хочу, чтобы ты умела защищать себя.

— Зачем мне защищать себя? — я не выдерживаю, спрашиваю, потому что хочу услышать хоть одну причину, которая не касается интриг, не касается дворца, братьев и власти. Может быть, сейчас он скажет, что все это ради контроля, что он готовит меня к войне, к которой я не хочу иметь отношения. Может быть, скажет, что готовится свергнуть брата, и ему нужна хладница, которая сможет держать меч не хуже воина. Но Адарис молчит, смотря в сторону, и я замечаю в его взгляде не только решимость, но и сомнение.

— Просто тебе будет полезно, — отвечает он наконец.

Я чувствую, что он не договаривает, слышу это даже в его эмоциях. Может быть, он и сам не до конца понимает, зачем делает это, или не хочет говорить мне правду.

Он опускает взгляд на мои