задрали вверх подол моей рубашки, стягивая её через мою голову. Снова этот взгляд дикий, безумный, голодный до жути, в котором я сгорала заживо, от которого коротило каждый нерв, и всё мураши разбегались под кожей.

— Дан… — меня затрясло от желания, от всего того, что я видела невысказанным обещанием в его глазах. — Ба… она же зайдёт в любую секунду.

— Не зайдёт, — хмыкнул он, покусывая моё ухо, вводя меня в то состояние, когда уже всё равно, кто войдёт, ровно… — Я как только из тачки вышел, так она сразу в наш дом засобиралась, спальню в порядок приводить, и сказала, что часа два у нас есть, и так же сказала, чтобы я время зря не терял, что моей жене нужно повышенное внимание.

Ох ты ж… Походу вся деревня знает, чем мы сейчас тут занимаемся. Как я теперь на улицу выйду? Вот ведь стыдоба. Хотя с другой стороны… Танька, вон, из дома два дня не выходила, когда мой отец приехал неделю назад. Ба тогда Жорку к нам забрала. И ничего… Ходила потом как ни в чём не бывало, только морщилась иногда и шипела на отца. Хотя последнее время что-то она зеленеть начала, когда рядом начинало пахнуть рыбой.

Господи, да о чём это я, особенно сейчас, когда его губы обжигали мой живот, а потом его поцелуи поползли выше — к рёбрам, к груди, к шее. Каждое прикосновение было клятвой. Каждый вздох — молитвой.

Он любил меня. Медленно, тщательно, смакуя каждое движение, каждую реакцию моего тела. Его ладони согревали кожу, его губы залечивали невидимые шрамы прошлого, его шёпот — тихий, срывающийся, полный таких простых и таких важных слов — звучал во мне тихой музыкой.

И первое проникновение, глубокое и бесконечно нежное, медленное до боли, и его взгляд… Взгляд, в котором я растворяюсь, исчезая в его любви…

— Дан… — тихим криком.

— Детка, — он замер, — тебе больно. Я сейчас…

— Только попробуй! — прошипела я, обхватывая его ногами. — Только оставь меня сейчас, сукин ты сын. У нас всего два часа времени, а я очень сильно соскучилась.

Тихий смех и его толчки, сильные, наполняющие меня и уносящие куда-то туда, где никого кроме нас нет во всей вселенной.

Когда волна нарастающего, глубокого, чувственного до боли удовольствия наконец накрыла меня, я не кричала. Я просто плакала. Тихо, счастливо, чувствуя, как он, затаив дыхание, смотрит в мои глаза и ловит каждую сладкую судорогу, пронзающую меня, каждый мой рваный вздох и стон. И в его взгляде уже не было страха. Было благоговение. И любовь. Та самая, которая сильнее смерти, сильнее разлуки, сильнее любых ошибок прошлого. Та, что прорастает сквозь асфальт боли, как первый весенний цветок, хрупкий и несокрушимый.

Потом мы лежали, сплетясь в единое целое, неделимое, слушая, как за окном Машка и Жорка звонко кричат, играя в снегу, а бабка Лида сердито зовёт их пить горячий морс.

Он лежал на спине, а я — на нём, уткнувшись щекой в его грудь, слушая ровный, мощный стук его сердца. Его рука лежала на моём животе, большой палец лениво водил по кругу.

— Стеф… — его тихий голос. — Если бы ты знала, как я тебя люблю. Ты — самое дорогое, что есть у меня. Ты — мой воздух. Если с тобой или с ними, — он коснулся моего живота ладонью, поглаживая его, чуть сдавливая и тут же получая настойчивую морзянку изнутри. — Если что-нибудь случится, я не знаю, что со мной будет. Я… я жить без вас не смогу. Потому что вы и есть моя жизнь. Безумная, сумасшедшая, сводящая меня с ума, но знаешь, это именно та жизнь, которая мне и нужна. Жизнь, в которой есть вы. И если ты ещё хоть раз даже просто подумаешь сунуть свой любопытный нос хоть в какое-нибудь дерьмо, я не знаю, что я с тобой сделаю.

— Трахнешь? — хмыкнула я, рисуя пальциком большое сердце на его груди.

— Вытрахаю в ноль, — прошипел он мне в ухо, покусывая его. — Вытрахаю так, чтобы у тебя и сил не осталось ни на какие твои глупости.

— Покажи… — ох ты ж, да что я такая ненасытная-то? Это однозначно гормоны. — Покажи мне, как ты это сделаешь.

И он показал, показал так, что я кричала, что выгибалась дугой, кончая снова и снова, и потом лежала на спине, без сил, хватая воздух распухшими от поцелуев губами и дышала запахом кофе, который доносился с кухни.

— Стеф! Вытряхай свою ленивую задницу из кровати! — его низкий голос, от которого я улыбнулась. — Уже Танька с тестем на улицу выползли, а ты всё в кровати валяешься. Нам ещё сегодня крепость строить и баню топить, а потом…

Он появился в дверях, упираясь макушкой в притолоку, красивый, как Люцифер, в одних трениках, под которыми, и я это не только знала, но и отчётливо видела, не было ровным счётом ни фигуськи! В одной руке — кружка с кофе, а в другой… пирожок… Ммм, в животе болезненно заурчало.

Секс оно дело, конечно, хорошее. Ещё какое хорошее, но трахаться с урчащим животом, такое себе удовольствие, со смеху обоссаться.

— Дан. — Я села на кровати и протянула руку. — Дай…

— М-м… — мотнул он головой. — Вытряхивайся из койки, тогда получишь.

Я откинула с груди длинные волосы. Они уже были ниже моей задницы, и муж сходил с ума, когда ставил меня на четвереньки, наматывая их на кулак. И резким движением опустила одеяло, тяжёлые груди колыхнулись от этого движения, и он шумно вздохнул.

— Стёфка, кончай… — прохрипел он, делая шаг в комнату, ставя на стол кружку и кладя туда же пирожок.

— Обязательно, — выдохнула я, откидывая одеяло к чертям, разводя ноги. — Только вместе с тобой, муж.

Уже гораздо позже, замотанная в тулуп до самых глаз, я сидела на крыльце, уплетая пирожок и запивая его тёплым молоком, а вся наша семья носилась по двору, строя снежные крепости и устраивая не менее снежные бои.

— Стеф, ты счастлива? — Танька тяжело опустилась рядом. И тут же сморщила нос. — Рыба? — выдохнула она.

— Угу, — хитро прищурилась я, пихая растягай ей под нос.

— О боже… — застонала она, тут же отворачиваясь, пытаясь хватать морозный воздух ртом.

— Отец уже знает? — с самым невинным видом спросила я.

— Нет. — Буркнула она. — И вообще не имею ни малейшего представления, о чём это ты.

— Ну да, ну да… — засмеялась я, оглядывая её с ног до головы и кладя голову на плечо. — Наверно, о том же, о чём и я…

Она