И весь этот долгий, бесконечный акт любви он сопровождал шёпотом. Грязным, откровенным, развязным шёпотом, который заставлял мою кровь бурлить. Он описывал, что со мной делает. Что чувствует. Что хочет, чтобы я делала. Называл вещи своими именами, смакуя каждое скабрёзное словечко, и я, краснея до корней волос, слушала, замирала и… хотела ещё. Боже, как я хотела.

Мы засыпали и просыпались, и снова его руки, его губы находили меня. На рассвете он взял меня сзади, грубо, быстро, прижимая лицом к простыне, и его голос, хриплый от страсти, будил во мне что-то дикое, ответное:

— Кричи. Кричи на весь дом, что ты моя. Что вернулась. Что никуда не денешься.

И я кричала. Сорвавшимся, хриплым голосом кричала его имя, рвала пальцами простыни, полосовала ногтями его руки, пока волны оргазма не смыли последние остатки стыда, страха и одиночества.

Лёжа сейчас в постели, вспоминая каждую деталь, каждое слово, каждый вздох, я чувствовала, как по телу снова пробегает горячая дрожь. Стыд? О да. Но стыд был сладким, пьянящим. Он был частью этого нового, дикого, неприкрытого чувства, которое теперь связывало нас — не только любовью, но и этой животной, всепоглощающей страстью, выжженной в огне потери и отчаяния.

Я услышала тихие шаги за дверью. Сердце ёкнуло. Дверь приоткрылась, и он заглянул внутрь, держа на руке Машку, которая мирно жевала его палец и сопела. Увидев, что я не сплю, он вошёл.

— Молчит, — сказал он тихо, садясь на край кровати и кладя дочку между нами. — Набутусилась и спит. Как сурок.

Я смотрела на него, на его спокойное, умиротворённое лицо, так непохожее на то, исступлённое и жестокое, что было ночью. Он поймал мой взгляд, и в уголках его глаз появились лучики морщинок — он улыбался. По-настоящему.

— Очень смешно. — буркнула я, пряча пылающее лицо в подушку. — Ты знаешь, что у меня болит всё, что мне не чихнуть, не пукнуть от боли?

Он наклонился, его губы коснулись моего уха.

— Ты ещё и пукать умеешь? — ох ты ж… Это когда он наклониться-то успел? И вот руку под одеяло когда успел запустить?

— Умею! — хихикнула я, понимая, что строить из себя святую невинность, когда его пальцы уже добрались до моего болота и нырнули в него со скоростью прыгуна в воду. Уххх… По тело прострелило молнией, прямо через позвоночник шарахнуло, и что? А ничего, лежу и, как дура, схожу с ума от желания, раздвигая ноги ещё шире. — Что ты делаешь? — выдохнула я, понимая, что ещё чуть-чуть и снова кончу.

— Вспоминаю, — прошептал он так, что по спине побежали мурашки. — Как ты стонала. Как просила. Как моё имя кричала. Очень… выразительно.

Я вскрикнула и шлёпнула его по плечу, но он только рассмеялся — низким, грудным, довольным смехом. Потом наклонился и поцеловал меня в губы. А руки… Он что сейчас сделал? Он их вытащил из меня, поднял вверх и облизал. А я? А я лежи и умирай, нетраханная?

— Не бузи, — он провел по моему лицу костяшками пальцев, убирая прилипшие к щекам волосы. — Вечером всё повторим, и не по одному разу. — И снова меня поцеловал. Уже нежно. Просто по-домашнему.

— Вставай, мелкая. — сказал он, но в его голосе теперь звучала только тёплая, грубоватая нежность. — Насколько я понимаю, времени у нас в обрез. Твой отец позвонил ещё час назад и сказал, что к десяти вертолёт будет на площадке около холдинга, так что… У тебя ровно час на всё про всё. Завтрак уже готов, но если ты хочешь вспомнить что-нибудь ещё… — он поднял бровь.

— И не мечтай! — Рявкнула я, хватая подушку и запуская ему в грудь.

— Я? — он поймал её одной рукой и наклонился, почти ложась на меня. — Насколько я понял, мечтала сейчас именно ты, Заноза.

— И ничуть этого не стыжусь, — прошептала я, приподнимая голову, обхватывая его руками за шею и касаясь своими губами его. — Ни капельки…

Машка тихонько икнула и сонно закряхтела. Дан выпрямился, вытягивая меня из кровати.

— Давай, Стеф… — прошептал он. — Вытряхивая свою задницу из кровати. Пока я не уложил рядом свою, тогда, я клянусь, ты до завтрашнего утра из неё не вылезешь. А с отцом потом будешь разбираться сама, почему это он прождал свою дочуру всё утро на площадке.

— Не-е-ет… — я аж икнула от этой перспективки.

— Угу, — кивнув головой, он медленно встал, а меня снова горячей волной. Я только сейчас рассмотрела его грудь, его спину… Господи. Ни одного живого места.

Я всхлипнула, и он тут же резко развернулся.

— Стефка, даже не начинай. Я живой, и это главное. Как и то, что ты… Вы рядом со мной. Всё. Кончай моросить. У тебя полчаса. Между прочим, мы с мелкой уже сытые, а ты...

Ох ты ж, господи! Он посмотрел на меня так, что я покраснела, причём везде-везде. Даже там! Хотя там всё и так было красным и болело от натёртостей. Да и чёрт ты с ними, потому что... Мамочки, мне сейчас, вот именно в эту секунду, когда он на меня вот так смотрел, было фиолетово на все эти натёртости. Потому что я... Да я вообще не понимала, о чём он говорит, поэтому выдала первое, что пришло в голову.

— Голодная, — выдохнула я, облизывая губы.

— И насколько сильно? — его голос внезапно охрип.

Он поднял руку и провёл подушечкой большого пальца по моим губам, и я зависла. Зависла в какой-то грёбаной невесомости.

— Очень сильно...

Он глянул на часы и выругался.

— У нас пять минут, — прошипел Дан, осторожно беря на руки спящую Машку и укладывая её в кроватку, хватая меня за руку и уволакивая в душ.

Пять минут. Моё чумное лицо в зеркале с раскрасневшимися щеками и приоткрытыми губами, тихие стоны и он. Снова до боли и крика, снова до слёз и чертыханий. Потому что было так больно, что... Больно.

А потом я хихикала, строгая бутеры, а он молча собирал вещи. А Машка спала. Наш маленький мир, наш настолько, что только мы, и никого больше не надо. И пусть весь мир подождёт. Потому что сейчас нам хватает этого нашего маленького космоса, в котором есть самое главное.

Наши взгляды и тихий смех. Наша реальность, когда достаточно всего лишь воздуха — одного на двоих. Взгляда — глаза в глаза. Тихого шёпота, что громче крика. И этого чудесного слова — завтра. Ведь в нем будем мы.

Вместе.

Эпилог

Полтора года спустя.

Солнечный луч скользнул по подушке