и остановился на моём лице. Я сморщила нос и чихнула, прислушиваясь к тишине, к тому, что происходило в моём теле. Лёгкий толчок, ещё совсем незаметный. Сегодня должен был вернуться муж. Он ещё ничего не знал о том, что во мне росла новая жизнь. Он уехал, а я только через неделю это поняла. Хорошо, что хоть эта командировка была короткой. И самое главное, что я успела за прошлый год закрыть четыре семестра. Я пахала, как лошадь, и сделала это, закрыв всё на «отлично».

Мы с Машкой только вчера прикатили в Урочище. По новой дороге. В новый дом, но, как и следовало ожидать, кто ж нас там оставил. Дед пришёл и молча сгрёб наш чемодан. И вот я нежилась в своей кроватке в той самой маленькой комнате, и это с учётом, что отец отстроил старикам новый дом. Но они там только гостей принимали, а жили, как и прежде, в старом домике. Да, домов здесь теперь поприбавилось, но очарование места никуда не ушло. Из каждой трубы валил дым. Сугробы чуть не под крыши, в центре деревушки наряжена настоящая, живая, не спиленная ёлка. Машка ещё с утра настропалилась к Жорке, я слышала, как ба тихонько журила её в прихожке за то, что она не завязала шарфик и не надела рукавички.

На что маленькая заноза отбрёхивалась тем, что ей только через дворик.

— Бааа… — ныла она. — Ну куда тут ходить. Вдоль забола и всё-о-о! И шалф не надену-у-у… И пилчатки-и-и-и… — завывала дочь.

— Одевайся щас же! — бурчала бабка Лида.

— Не хочууу… — сопротивлялась Машка. — Они кусачие!

— Зато тёплые, и их твоя мама связала…

Да, я даже вязать научилась. Вот Дан-то удивится, когда получит от меня на Новый год шарф, связанный моими ручками.

— Ну хо-ло-со… — сдалась дочь, судя по всему, надевая и шарф, и перчатки.

Дверь стукнула, и в доме наступила тишина. Токсикоз наконец отступил, и я ещё поспала часа два, пока меня что-то не разбудило. Вот только бы понять что…

Одеяло поползло вниз, и я, сжав его в кулаках, потянула пододеяльник на себя, уже мысленно готовясь к прыжку. Кошка обычно сначала стягивала с меня одеяло, а потом прыгала на живот, меся его мягкими лапами, потом вытягивалась, выгибая спинку, и скручивалась калачиком, урча, как такой себе немаленький трактор.

— Детка…

Уфф… Каждый волосок дыбом и кипятком по всему телу, так что стало жарко. Господи, где ба? Это же… Ох, как неприлично. Потому что огромная холоднючая лапища уже накрыла живот, а пальцы уже шурудят там, поглаживая, раздвигая, теребя всё то, что теребится и раздвигается и мо-о-окнет… Мать твою ити, как же мокнет.

— Я же знаю, что ты не спишь… — пальцы скользнули в горячую щелку. — Не спишь… Во всяком случае здесь.

Ох! Молнией шарахнуло так, что я застонала, выгибаясь всем телом, поворачиваясь на бок, утыкаясь попкой в его пах. Мамочка… Там всё было такое твёрдое, что меня аж затрясло от желания.

— Дааан… Это даже был не голос, это был всхлип, стон раненого животного. Раненого смертельно, стрелой в самое сердце.

— Детка… Его рука скользнула выше, накрывая мой живот, и… Он замер, а я распахнула глаза, как только почувствовала толчок прямо в его ладонь.

— Стеф… Посмотри на меня немедленно. — Он одним движением развернул меня на спину и навис надо мной. — Стеф!

Я открыла глаза. Он лежал сбоку, опираясь на локоть. Не раздевался, только скинул куртку. В серых зимних штанах и тёмном свитере. Лицо — загорелое, обветренное, с новыми морщинками в уголках глаз от солнца или напряжения. Но его взгляд… Взгляд был прикован к тому месту, где его рука скрывалась под одеялом и моей рубашкой. В них не было удивления. Была пристальная, почти пугающая сосредоточенность. Как будто он что-то видел там, в глубине моего тела.

— Когда? — спросил он тихо, не отрывая взгляда.

— Через неделю после того, как ты уехал, я поняла, что беременна. — прошептала я. Голос дрожал. — Ты только уехал… Я… Я думала сказать по телефону, но… Это же невозможно, и вообще… Об этом лучше говорить вот так: глаза в глаза.

Он медленно, очень медленно поднял на меня глаза. И в них вдруг, как прорыв плотины, хлынуло всё — изумление, трепет, какая-то дикая, первобытная гордость и… страх. Чистый, неподдельный страх. Его пальцы на моей коже слегка дрогнули.

— Второй, — прошептал он, — второй ребёнок.

Я кивнула, не в силах говорить. Слёзы подступили к горлу, застилая глаза пеленой. Он видел. Он всё видел и понимал без слов. Как всегда.

Медленно вытащив руку из-под одеяла, несколько раз сжал и разжал кулак, словно согревая её, снова положил на живот. Уже тёплую. И наклонился. Прижался губами к тому месту, где там, глубоко, ещё незаметно для мира, уже билось крошечное сердечко. Его губы были сухими, шершавыми. Он просто лежал так, прильнув к моему животу, зажмурившись, и дышал. Глубоко, неровно.

— Прости, — выдохнул он в мою кожу. — Что не был рядом. Что опять… пропустил самое начало.

Я запустила пальцы в его коротко стриженные, колючие от мороза волосы.

— Дурак, — прошептала я сквозь слёзы. — Ты здесь сейчас. Это главное.

Он поднял голову. Его глаза блестели влагой, которую он даже не пытался скрыть. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Смотрел, впитывая каждую черту, каждую слезинку на ресницах.

— Я так боялся, — признался он хрипло. — С Машкой… Я всё пропустил. Всю беременность, роды, первые месяцы. Я думал… думал, что это мой крест. Что так и должно быть. Что я заслужил это пропустить. А теперь… теперь у меня есть шанс. Быть рядом. С самого начала. И я… я так чертовски боюсь что-то сделать не так. Испортить. Напугать тебя.

Я потянула его за волосы, заставив подняться выше, и притянула к своим губам. Поцелуй был солёным от моих слёз и горьковатым от его страха. Но в нём была та самая нежность. Такая всеобъемлющая, такая хрупкая и такая прочная, что перехватило дыхание.

— Ничего не испортишь, — прошептала я, касаясь его лица подрагивающими пальцами. — Просто будь. Как сейчас. Как всегда, когда ты рядом. Просто… люби меня. Люби нас.

Он что-то прошептал в ответ, но слова стали всего лишь эхом, когда его губы снова нашли мои. На этот раз поцелуй был другим. Голодным, страстным. Полным обещаний, которые не нужно произносить вслух, но на которые я откликнулась сразу же, вспыхивая, как спичка, мгновенно, постанывая в его губы.

Одеяло окончательно сползло. Его руки, сильные и уверенные,