будто внутри завёлся невидимый мотор. Под халатом ладанка пульсировала жаром, казалось, что огонь проникает сквозь ткань, жжёт кожу, напоминает о себе.

— Дмитрий, — позвала медсестра, тревожно, настойчиво, — вы в порядке?

— Да… — он сглотнул, почувствовал металлический вкус во рту. — Просто давление. Всё нормально.

Но ничего не было нормально. Выйдя из палаты, он едва держался на ногах, под коленями все ослабло, будто разом выдернули кости. В голове стоял низкий гул, вспыхивали образы — лампа без абажура, дрожащая тень на стене, терпкий, горький запах полыни. Он шёл по коридору, видел впереди двери, больничный свет, но в памяти отчётливо вставала другая комната — старая, пропахшая сыростью, железная кровать, выцветший календарь на стене.

«Это же бред. Галлюцинация. Переутомление», — твердил он себе, чувствуя, как что-то внутри становится чужим.

В кабинете он почти рухнул в кресло, глухо выдохнул. Из соседней комнаты донёсся смех, голоса коллег — привычные, будничные, будто всё происходящее растворялось во флуоресцентном свете, который обещал спасение, но приносил только новую усталость.

— Опять этот бардак с лекарствами, — послышалось из-за тонкой перегородки, в голосе усталость и привычное раздражение.

— Ага. Пашем сутками. Когда жить будем, Дмитрий, а? — второй голос попытался улыбнуться, но даже попытка казалась уставшей, как давно не мытые окна.

Он усмехнулся. Улыбка вышла кривой, усталой, будто её вырезали ножом на воске. Усталость прорезала лицо так глубоко, что не осталось сил ни на слова, ни на ответ.

— Мы уже живём, — сказал он едва слышно, как шёпот в пустой комнате.

Коллега не услышал, автоклав зашипел, гулко, будто проглотил реплику вместе с паром. Шум закрыл их обоих от настоящей жизни, оставив только гул ламп и пустоту.

Он остался один, среди белого света, шороха бумаги, тишины, которую нарушали только гудение ламп и редкий щелчок компьютера. Экран мигнул, потемнел на секунду, и в его чёрном зеркале Димитрий увидел себя — но не того, кем привык быть. В глаза смотрело что-то другое, чужое, глубже, старше, будто это отражение прожило уже слишком много жизней, не только его собственную. На миг показалось, что отражение шевельнулось отдельно, дернулось, как кошка под покрывалом, и вернулось на место, не желая быть замеченным.

Он резко потер лицо ладонями, смял кожу, будто хотел стереть этот взгляд. «Нет. Просто свет, просто нервы. Всё это усталость, ничего больше».

Расстегнул верхнюю пуговицу халата — движение нервное, спешное. Ладанка, тяжёлая, тёплая, сама выскользнула наружу, блеснула тусклым, почти чёрным металлом. Он взял её в ладонь, сжал, чувствуя, как металл отзывается холодом и лёгким, привычным покалыванием. На коже остались бледные следы от цепочки, будто кто-то оставил на память свой знак.

— Откуда ты у меня? — спросил он, почти не слыша собственного голоса, обращаясь к пустоте.

В ответ не было ничего — ни слова, ни шороха, только запах полыни едва заметно наполнил воздух, и гул ламп вдруг изменился, стал прерывистым, будто кто-то осторожно прошёл по потолку босыми ногами.

Он спрятал ладанку обратно, под ткань халата, и попытался забыть о ней, хотя она всё равно ощущалась — словно маленький камень в груди, который никогда не сдвинуть с места. Дрожь не уходила, а только крепла, нарастала с каждым вздохом.

«Сколько ж можно. Почему я всё время чувствую, будто всё это уже было, будто я хожу по кругу, из года в год, из тела в тело?».

За окном — тот же бесцветный день, те же панельные дома, те же голые деревья, уставшие ветки которых били по стеклу, как пальцы. Ветер шатал пластиковую раму, стекло дрожало, оставляя на свету длинные, хрупкие трещины. В отражении окна — он сам, тот же, что был сорок лет назад, только лицо другое, более резкое, упрямое. А за этим стеклом, как будто — только тень брата, знакомая до боли, неотвязная.

Димитрий выдохнул, почувствовал, как воздух выходит из груди медленно, тяжело.

— Нет… — сказал он тихо. — Не снова.

Но сам знал: снова. Всегда снова. Этот круг не прерывается, сколько ни пытайся, сколько ни мечтай о забвении.

И лампа над головой, ровно как в ту ночь, вдруг мигнула трижды — раз, второй, третий — потом вернула прежний, тусклый, мёртвый свет, будто время отступило, но только на миг.

Глава 5.39.Случай

Флуоресцентная лампа над головой мигала в такт с дыханием больницы — этот свет то бил по глазам резким, ледяным разрядом, то исчезал, оставляя палату в вязком, остывающем полумраке. В паузах, между вспышками, тишину резал гул медицинских аппаратов — ровный, почти музыкальный, но с каким-то тревожным изломом, будто сердце, прибитое к стене, продолжало стучать наперекор всему. Воздух стоял густой, плотный: запах хлорки, спирта, старого, ржавого металла заполнял всё, оседал на коже, забивался в складки халата. Пациенты лежали в два ряда, серые лица с размытыми чертами, все одинаковые, как маски; казалось, что смерть уже прошла по этим койкам, заранее отмечая, кого возьмёт сегодня, кого оставит до утра.

Димитрий стоял у двери, не решаясь войти в это пульсирующее пространство. Слушал этот ритм — ни живой, ни мёртвый, какой-то срединный, монотонный, похожий на гул забытого механизма, который заводят каждое утро, но никто не помнит зачем. На часах около восьми вечера, за окнами мутно, вязко, как в аквариуме — ночь сюда никогда не приходит сразу, она просачивается сквозь щели, наполняет воздух усталостью, давлением.

«Ещё один день. Тот же воздух. Тот же свет. Та же боль. Всё снова и снова».

Он прошёл вдоль кроватей, чувствуя, как под ногами дрожит линолеум, остановился у последней, возле окна. На койке лежал молодой мужчина, лет тридцати, без движения. Вены были пронизаны трубками, по рукам шли капельницы, на груди и шее лежали провода. Мониторы выводили его жизненные показатели — за него дышали машины, качали кровь. Лицо было бледное, почти прозрачное, с синевой под глазами, будто кто-то уже начал стирать его с этого света. Родных не было, друзей не было тоже — за две недели не пришёл никто, ни одной записки, ни одной живой улыбки.

Димитрий опустился на край кровати, положил ладонь на холодную руку пациента. Тепла там почти не осталось, только сухая, еле заметная дрожь в пальцах.

— Держись, парень, — сказал он тихо, будто самому себе, будто за этими словами могла спрятаться какая-то сила. — Хоть кто-то должен держаться.

Голос прозвучал глухо, как будто выплыл не из