правы, прекрасная ксьёта — море неизменно. Не устали? Может быть, хотите прилечь? Море кормило наших предков и кормит нас, море — наша первая любовь и последнее пристанище. Последние лет сто уже не принято отправлять в море тела умерших, подобно Хорренхаю и Ирталии мы предаём мёртвые тела земле, но в памяти осталось многое…

Я подошла ближе к краю обрыва, чувствуя, как застывает в груди восхитительно леденящий ужас. Высота было метров двенадцать, не больше, но у меня немели голени и предплечья, а сердцу уползало к желудку. Вид был изумительный, серое вблизи серых же песчаных пляжей море к горизонту становилось изумрудно-бирюзовым. Россыпь небольших судёнышек с серебристыми азланскими парусами слегка нарушала литую величественность картины, но в целом — она была восхитительна. И в то же время что-то манило меня сделать ещё шажок вперёд и ещё, будто проверяя не то надёжность почвы, не то — мою устойчивость, какая-то пьянящая весёлая одержимость заполняла меня изнутри. Шагни, Рими, ничего страшного, спорим, в последний момент у тебя вырастут крылья…

Кто-то ухватил меня за руку, дёрнул назад, Авертер вжался подбородком мне в затылок.

— Куда это ты направилась? Не пугай меня, Рими.

Я подняла на него глаза, по старой привычке никак не в силах поверить, что он вот так открыто, при всех, обнимает меня, не стыдясь, не таясь, не скрывая. А он обнимал, обхватил двумя руками, скрещивая их на животе: моя, не скрываю и в бездну не отпущу.

И мне снова стало весело и легко, хоть и ненадолго, зато — безо всякого обрыва.

* * *

Ксьет Ардель обернулся, и я за ним: издалека — пока что земля была пустой и просматривалась отлично — к нам двигался необычный серебристый экипаж со странным символом на крыше, напоминавшим то ли летучую рыбу, то ли вынырнувшего дельфина с необычайно длинными плавниками.

— Королевский, — сдавленным голосом сказал ксьет.

Мы молча ждали, пока экипаж торжественно и неспешно подъехал к нам. Из него выбрался тучный мужчина средних лет, чернявый и смуглый, как все исконные азланцы. Огляделся, задал кому-то из находившихся на территории подрядчиков какой-то вопрос, повернулся, направляемый указующим жестом, к нам и пошёл, кряхтя и отдуваясь. Остановился, поклонился, глядя уже на меня.

— Ксьёта Римия? Ксьет Бальнер к вашим услугам…

— Допустим, — хмуро отозвался Авертер, не размыкая рук.

— Её Высочество светлая ксьёта Мирия любезно приглашает вас с гостевым визитом, — Бальнер перевёл взгляд на Авертера. — С супругом.

Это «с супругом» мне почему-то не понравилось.

— Когда? — неопределённо кивнула я, а ксьёт махнул округлой рукой на свой экипаж.

— Сейчас.

Мы с Авертером переглянулись и, видимо, подумали об одном и том же. Письмо лежало в камине, но не сгорело до конца, а женщины, даже принадлежащие к королевским фамилиям, любопытны…

* * *

На этот раз пожилая леди проявляла больше живости, хотя годами пестуемая сдержанность никуда не делась. Однако её тонкие пальцы нервно сжимались и разжимались, и она явно не знала, с чего начать.

Зато знала я — обдумывала сотни раз за последний месяц. Достала подвеску и сняла с шеи перстень на цепочке, протянула их венценосной бабушке.

— Магистр Эйгон отдал их мне… Точнее, изумрудная подвеска хранилась у моей матери, а перстень завещал мне лорд Викон. Но они, разумеется, ваши.

Всё ещё молча, леди взяла из моих рук украшения и принялась перебирать их, поглаживая, разглядывая со всех сторон.

— Вы прочитали письмо? — снова заговорила я, и она кивнула.

— Так, значит, Римия…

Раздался стук в дверь, и, как и в прошлый раз, кудрявая девчушка Венсента, на этот раз с чистыми щеками, заглянула в дверь:

— Бабушка…

— Милая, подожди снаружи, я занята! — Мирия вновь перешла на ирталийский. — А впрочем… нет, подойди-ка. Ты не можешь немного развлечь нашего гостя? — она кивнула на Авертера. — У меня есть крайне… личный разговор с ксьётой Римией. Надеюсь, вы понимаете и не в обиде? — она перевела взгляд на Авертера, а я почувствовала жгучее раздражение. Ну, что я взъелась на эту милую девочку, наверняка уже с рождения сосватанную за какого-нибудь хорренхайского или ирталийского младшего полупринца? Неужели я думаю, что эта светская чистая девочка может…

Ничего я не думала. Но рот наполнился горечью. И я опустила взгляд на колени.

— Судя по всему, вам знакомо содержание этого письма?

— Да, — ответила я, всё ещё пытаясь справиться с какой-то тоскливой тревогой. Аверт, конечно, спорить не стал, ободряюще погладил меня по плечу и вышел. — Магистр Эйгон дал мне с ним… ознакомиться.

— Магистр Эйгон… — тихо повторила принцесса Мирия. — И в этом письме всё… правда?

Я вздохнула. Посмотрела на портрет супругов, и Её Высочество повернулась вслед за мной.

— К чему вопрос. Ты так на меня похожа… в молодости. Здесь мне тридцать два года, но можно достать и более раннее портреты — просто одно лицо. Значит, твоя мама… Варая… умерла?

Я снова вздохнула, уставилась в прямоугольное окно.

— Расскажи мне всё. Всю свою жизнь, с самого начала. Пожалуйста.

Отчего-то мне казалось, что это будет непросто. Очень и очень непросто, ведь мне было чего стыдиться — да, Мирия тоже не могла назвать себя образцом добродетели, но её ошибками руководили благие сильные чувства. Моими — слепая судьба и бездеятельная покорность этой судьбе. Я старалась по возможности избегать совсем уж неприятных подробностей, так что долгим рассказ мой не вышел.

Её Высочество поднялась со своего места и подошла к окну, глядя куда-то вдаль, в серое тихое небо.

Что бы я спросила на её месте? Что бы сказала?

— Римия Бэкхейм, — наконец, произнесла она, не оборачиваясь. — Никогда не думала, что два этих слова когда-то сойдутся воедино. Но если ты счастлива с этим мальчиком… Ученик Эйгона и внук Викона, кто бы мог подумать!

А я вдруг произнесла совершенно не то, что должна была:

— Вы же знали, что он жив?

— Эйгон? Разумеется, знала. Глава такого значимого ордена… Он был на слуху как минимум последние тридцать лет, — она всё же отвернулась от окна. — Варая была очень несчастна?

Я сжала пальцы.

— Она любила моего отца и страдала из-за его смерти. Отчим… был плохим человеком. Ей не повезло. Последние пять лет меня не было дома, но… думаю, она была в некоем забытьи.

— Иногда любовь бывает разрушительнее ненависти. Варая была похожа на тебя?

— Думаю, да. Я… я плохо её помню, — честно сказала я. — Её было очень мало в моей жизни.

— Ты ждёшь ребёнка? Я стара, но не слепа. Жизнь продолжается. Жизнь продолжается, и это хорошо. Эйгон прав.