запали его щеки, побледнела кожа. Он уже выглядел как ходячий мертвец. Лишь невероятная сила и уверенность заставляли эрда подниматься по утрам, ведь Нуска догадывался, что сейчас для Сина каждый новый прожитый день в этом гниющем заживо теле – целая война.

Глава 134. Разговоры в камере

Ночь в камере прошла отвратительно. Нуску тошнило постоянно и от всего – стоило кому-то в углу опорожнить мочевой пузырь, стоило ли просто выпить воды или резко подняться, повернуть голову. Вскоре от подобного зловония затошнило всех сокамерников Нуски, и недовольные, сонные и ворчащие стражники перевели их в другое место.

В пустой камере, пропахшей сыростью, землей, испражнениями и рвотой, остались только Нуска и Оанн. Энки и Робэр не имели никакого отношения к делу о сожжении храма, а потому наверняка отдыхали в каком-нибудь трактире.

Мучения Нуски прекратились к утру. Пускай его голова раскалывалась, но он наконец смог сесть, поднять голову и посмотреть в маленькое окно, через решетку которого в камеру проникал свет.

Звезда была холодной, а снаружи кружились снежинки. Холодный ветер заставлял Нуску содрогаться, но каждый раз на помощь приходил Оанн. Удерживая в одной руке теплое пламя, он подносил его к ладоням, щекам, шее и щиколоткам лекаря – ко всем частям тела, которые не были спрятаны под шерстяной накидкой.

Наконец полукровка решил заговорить:

– Господин Нуска… вы не представляете, насколько высокомерным выглядите, когда так нагло плюете на все принятые в обществе нормы.

– Пусть об этом заботятся те, кто будет составлять жизнеописания лекаря Нуски после его смерти, – махнул он рукой в ответ.

Сейчас Нуску меньше всего беспокоило свое поведение, а больше всего – способ вернуть свои силы и оказать всю посильную помощь эрду.

Оанн снова вздохнул. Он присел рядом, облокотился о стену и уставился в потолок. Его пальцы трепали края рукавов, а сам он выглядел опечаленным и взволнованным.

– Вы упускаете из виду все, кроме своей цели. Вы были бы отвратительным главнокомандующим или правителем только потому, что даже не замечали бы потери, затраченные ресурсы и усилия. Разве вы не понимаете, что нельзя перебороть все проблемы и тяготы жизни одним лишь упрямством? Как бы сильно вы чего-то ни хотели, вы не сможете это получить, если просто будете круглые сутки биться головой о неприступную стену… Иногда у меня возникает ощущение, будто вы генерал, который вместо осады просто встал у ворот и стал биться о них головой, надеясь, что рано или поздно они откроются благодаря вашим усилиям! Если бы эта логика работала во всех ситуациях, неужели все люди не были бы счастливы?

– Это так и работает, Оанн. Люди, которые не смогли головой пробить вражеские ворота, – недостаточно долго и упорно бились, – с усмешкой ответил Нуска и закрыл глаза. Не дожидаясь, пока Оанн снова начнет его ругать, он добавил: – Я такой, Оанн. Все, что есть в моих руках, все, чего я добился, – я получил, пока без остановки, ежедневно, под дождем, снегом и палящей звездой бился головой о вражеские ворота. Есть те, кому все падает в руки. Есть и те, кто пугаются, увидев в руках свои чаяния, и выбрасывают их. Я же ежедневно испытываю свое упорство и упрямство, и только таким способом добиваюсь желаемого. Оанн, я бы даже не стал лекарем по половым болезням в трущобах, если бы не выгрыз этот кусок собственными зубами. Меня лишили всего, что у меня было, а я, только благодаря упрямству, вернул в тысячу раз больше утраченного. Не тебе меня ругать и судить. Ты не был в моей шкуре.

– Зато я был в своей, – хмуро отозвался Оанн и закрыл глаза. – Может быть, вы в чем-то и правы, но… не все люди способны пробить ворота головой. Кто-то раньше упадет в обморок от сотрясения, кто-то – погибнет от пущенной с вражеской стены стрелы. И я боюсь, что когда-нибудь это случится именно с вами.

Нуска задумался на секунду, но затем все же кивнул:

– Такое со мной случалось и может случиться снова, но до тех пор, пока я могу стоять на ногах, я буду биться о закрытые ворота. Даже если у меня ничего не получится, мне не в чем будет себя упрекнуть, ведь я сделал все, что было в моих силах.

– Почему же вы столько лет терпели свое положение в Сонии и несколько месяцев – в Хаване?

На секунду лицо Нуски стало мрачным. Он открыл глаза и тихо ответил:

– Потому что если начну биться, то уже не остановлюсь. А страшнее всего – начинать, будучи уверенным в своем проигрыше. Я упрямый, но не настолько храбрый, Оанн.

Все это было сказано вскользь, между прочим, но Оанн понимал, что Нуска сейчас был предельно честен. Потому он осторожно поинтересовался:

– Это значит, что, выбрав путь, вы никогда с него не свернете?

– До тех пор, пока тропинка не приведет меня к новой развилке, а передо мной снова не встанет выбор, куда идти, – подтвердил Нуска.

Оанн замолчал, обнял свои колени и уставился в пол. Он редко был таким разговорчивым и одновременно с тем печальным.

Мальчишка понимал, что это означало только одно: «Либо ты помогаешь мне на выбранном пути, либо наши пути расходятся». Оанн хорошо знал Нуску, а потому специально использовал такие сложные фразы, проводил аналогии, иначе если начать с Нуской шутить, то он подхватит волну, а по сути дела ничего и не скажет.

Поэтому в этот день, когда у них выдался на редкость спокойный вечер, Оанн, чуть ли не ломая собственные пальцы, выкручивая их, заговорил:

– Вы никогда не просили испить крови, чтобы узнать о моем прошлом. Вам оно неинтересно?

– Я вообще не любитель это делать, – пожал плечами Нуска. – Чаще всего мне не оставляли выбора. Человек должен сам рассказывать то, что считает важным.

Конечно, лекарь понимал, что сейчас противоречит сам себе, а именно: в этом правиле было одно большое исключение. Син. Но тот никогда не начал бы рассказывать за пинтой эля что-то наподобие: «А давай расскажу, как я пытался покончить с собой в детском возрасте? А ты когда-нибудь бывал в бездне, так себе местечко, да? А еще припоминаю, как вырезал две сотни человек…»

– Тогда выслушаете меня?

– Да, – кивнул Нуска и прикрыл глаза. Он хотел воссоздать ощущение, будто сам видит сон о чужом прошлом, а потому ярко представлял каждую картину.

По вине Оанна его мать и брат Жамин были изгнаны из семьи Герье. Они приходились дальними родственниками Гирру и Жери Герье, а