Так же, верно, чувствовал себя Фабиан, когда я рассказал о том, что видел. Даже груз вины порой не так тяжел, как бремя невиновности.

Когда Птичка все же появилась на моем пороге, я молча выхватил у нее письмо и отблагодарил монетой. Взглянув на меня, она едва заметно скривилась.

Офлен. Родное болото, возвращаться в которое не хотелось, но вид которого все равно оказался приятнее, чем мысли о лицах Верховных, узнавших, что я бросил попытки контролировать солианского короля. Дельце оказалось простым, зато прибыльным – всего-то внушить сыну богача, что разгульный образ жизни совершенно ему не подходит, а девица, которая понесла от него дитя, придумала эту историю, чтобы озолотиться. Люди там остались прежними: глупыми, скучными, до жути приставучими. Каждый второй спрашивал, почему я не снял капюшон накидки, когда вошел в дом, и пытался рассмотреть, что именно я прятал под тканью. Угрожать, что это будет последним, что они увидят, не приходилось – наверное, взгляд был больно красноречив.

Тратить силы на исправление внешности в ближайшем будущем я не собирался, да оно и не стоило того – чего стараться, раз изнутри все равно тянуло гнилью? Да и новая прическа почти перестала казаться мне нелепой.

Я потерял всякую охоту общаться с людьми и вести праздный образ жизни. Отчего-то тянуло забраться в ближайшую нору и проспать там до весны, чтобы, когда открою глаза, вместе со снегами ушли обиды и тревоги. Но так я лишь покажу Гептагону, что сдался без боя – а там наверняка быстро узнают о моем провале. И примутся искать. Кьяра не потерпит такого позора.

Вместо норы следовало отправиться на городскую площадь – туда, где меня не увидит только слепой, не жадный до свежих слухов – и всем видом показывать, что все идет так, как задумано.

В конце концов… почему право на ошибку было у всех, кроме меня? Если подумать, с этой задачей не справились не только пятеро Верховных, но даже их предводитель. Чего они ожидали от чародея, который и так едва вписывался в их добропорядочное общество? Пусть засунут свои ожидания себе же в задницу. Не должен я им ничего. И хотя объединить усилия этим полудуркам даже в голову не пришло, мне все равно их помощь была не нужна. Всем Верховным из века в век не хватало одного лишь качества – цельности. Все они считали себя частью целого, но никто не догадывался, что обладать силой Верховного и существовать самому по себе не только можно, но и нужно. В этом я их опередил. И больше пресмыкаться перед кем-то вроде Кьяры или Маркуса не собирался.

Даже если мир сгинет – значит, я так пожелал.

* * *

Ателла, 840 год от Седьмого Вознесения

Хоть поначалу и казалось, будто Тристраму удалось изгнать яд виверны из моего тела, спустя пару недель выяснилось, что мы ошибались.

Меня беспокоил запах. Гнилостный, сладковатый, повсюду ходящий следом и становившийся особенно нестерпимым ночью, когда я неподвижно лежал в постели, пытаясь не тревожить с трудом заживающие раны. Постепенно в боку стало тихонько покалывать, но и на это я умудрился не обратить должного внимания. А потом не смог сжать руку в кулак.

То нечто, пронзившее тело, было булавой с шипами, обмазанными ядом. Не я один оказался так безрассуден, что сунулся на Снеодан в поисках знаменитого кинжала. Других авантюристов останавливала полуживая виверна, вовремя не покинувшая остров и теперь медленно погибавшая от недостатка еды – редкие путешественники помогали ей жить. Мне она, впрочем, была не страшна. Вот только кто-то вовремя сообразил, что можно упростить себе путь: пошел за мной по пятам, дождался, пока я разберусь с виверной и найду кинжал, а затем захотел забрать добычу. Дальнейшие действия он, видно, не продумал. И зря.

Пальцы дрожали, ладонь сводило судорогой, стоило за что-нибудь схватиться. Затем боль пошла выше по предплечью, и еще неделю спустя локоть почти перестал сгибаться, а кончики пальцев потеряли чувствительность. Рана, с виду затянувшаяся, на деле горела так, будто булава вновь и вновь разрывала кожу с каждым моим вздохом. Все это время мы искали и пробовали снадобья, подбирали заклинания, я даже наложил на рану крошечное проклятье – извращенной шутки ради, – но все средства были бессильны. Прежде мне удавалось исцелять людей от древнего яда, но во мне он пустил глубокие корни: сказывались упущенные недели и необычность моего тела в целом.

Я сообщил о недуге только тому, кто пытался меня от него оградить, да не смог.

– У меня есть идея, – пробормотал Тристрам, с почти закрытыми глазами листая страницы очередной книги. – Но не знаю, сработает ли.

– Варианта два: попробовать или оставить как есть, чтобы через месяц ходить под себя и пускать пену изо рта, – буркнул я в ответ, сделал глоток терпкого красного вина, хоть как-то поддерживающего мое желание существовать, и продолжил: – Да, ты прав, второй привлекает куда больше.

Тристрам усмехнулся, почесал макушку и бросил попытки что-то отыскать. Я сделал это еще полчаса назад и теперь лежал на краю кровати, держа бокал с вином над головой и направив его на свет, чтобы как следует насладиться оттенками. Вторая рука почти мертвым грузом лежала рядом.

– Смотри, – спустя несколько минут молчания наконец начал Тристрам. – Если яд распространяется по телу, значит, он проник в ткани и кости, верно?

Я приподнял брови, не посчитав нужным отвечать.

– А что, если… ткани и кости будут другими?

Он встал с места, подошел, схватил мою ладонь и принялся разминать. Я ничего не почувствовал.

– Ты же знаешь, как это происходит? – продолжал он. – Тело начинает… переписывать себя. Каждая частичка сгорает, чтобы на ее месте тут же появилась новая. Это, безусловно, больно, а результат не всегда предсказуем, но теоретически…

– Цена велика, – задумчиво протянул я, покачивая бокал и наблюдая за бордовыми волнами. – Часть сил и часть разума. Меняться надо сильно, значит, и отберет трансформация много. Ты бы рискнул?

– Кто-то делает это ради забавы, знаешь ли. Просто чтобы нравиться себе и людям. Волосы длиннее, губы пухлее, талия у́же, плечи шире и все вот это. К тому же ты своим умом всех донимаешь – не помешает стать проще. Да и потеря части сил…

– Лучше, чем сдохнуть.

– Да, – поморщился Тристрам, пытавшийся подобрать выражение помягче. – Все лучше, чем сдохнуть.

– Тогда сделаем это.

Он помог мне встать, и я направился к заваленному записями столу. Где лежало нужное заклинание, я примерно знал,