завещание действительно обсуждалось, — сказал он. — Но не было окончательно подписано. Княгиня откладывала формальности до возвращения одного из свидетелей.

— Кого именно она собиралась лишить? — спросила Елизавета.

— Это уже переходит границы.

— Пусть, — сказал Алексей.

Астахов посмотрел на него тяжело.

— Часть доли, ранее предназначенной Дмитрию Сергеевичу, княгиня намеревалась сократить. Не полностью, разумеется. Но весьма существенно.

Дмитрий резко обернулся.

— Потому что вы её настраивали против меня.

— Осторожнее, — сказал князь.

— А почему мне быть осторожным? Тётка в последние недели слушала только тебя и эту аптекаршу! А теперь, как удобно, оба являетесь главными толкователями её воли.

Это было сказано уже не для удара, а от страха. Елизавета увидела это почти сразу. Дмитрий злился не как убийца, а как человек, внезапно потерявший уверенность в своём месте. Впрочем, страх за наследство не делал его невиновным. Только делал человеческим.

— Я никогда не оставалась с вашей тёткой дольше, чем требовалось для выдачи составов, — сказала Елизавета.

— Вы уверены? — ядовито бросил он. — По вашим книгам выходит иное.

Вот это было уже опаснее.

— Вы видели мои книги? — спросила она.

Он осёкся на долю секунды. Совсем коротко. Но достаточно.

— Я слышал, что в аптеке нашли записи.

— От кого?

Молчание. Потом вмешался Астахов:

— В доме, сударыня, с утра обсуждают слишком многое. Не стоит придавать значение каждому слову.

Именно после таких фраз и стоит придавать значение каждому слову, подумала Елизавета.

Князь, кажется, подумал о том же.

— Где комната моей тётки опечатана? — спросил он поверенного.

— Спальня закрыта до приезда официального следователя.

— Тогда откройте.

— На каком основании?

— На том, что пока следователь медлит, по дому уже ползут слухи о завещании, а бумаги, которые тётка собиралась подписать, могут исчезнуть.

Поверенный хотел возразить. Но тут в дверь библиотеки постучали, и лакей, войдя, сообщил:

— Мария Игнатьевна просит напомнить, что через четверть часа будет отслужена краткая панихида в малой зале.

— Передайте Марии Игнатьевне, что я помолюсь позже, — сказал Алексей. — Сейчас мне нужнее ключ от спальни покойной.

После этого спорить было уже трудно. Не с ним — с обстоятельством. Астахов медленно поднялся и вынул из кармана связку.

— Я иду с вами, — сказал он.

— Разумеется, — отозвался князь.

Они поднялись на второй этаж не все сразу, а как будто отдельными волнами недоверия. Впереди шёл лакей с фонарём. За ним — Астахов. Рядом с Елизаветой держался князь. Дмитрий замыкал шествие и, кажется, хотел, чтобы его исключили, но не решался остаться внизу. Лестница была устлана дорожкой, шаги тонули в ворсе, и от этого весь путь ощущался ещё неприятнее — будто дом сам учился скрывать, кто и куда идёт.

Спальня княгини была заперта. Ключ повернулся туго. Когда дверь открылась, в лицо пахнуло духами, воском и тем особым затхлым теплом закрытого помещения, где вещи ещё не знают, что хозяин умер.

Всё стояло почти так же, как в первую ночь. Кровать, ширмы, туалетный столик, фарфоровый кофейный прибор, потемневшие шторы. Только теперь здесь не было мрака и смертной сосредоточенности, а был дневной свет, и он оказался беспощаднее свечей. При нём лучше видны пятна, смятые подушки, следы чужих пальцев на зеркале и то, как быстро после смерти комната превращается в поле чужого интереса.

— Что именно вы ищете? — спросил поверенный.

— То, что моя тётка не хотела доверить никому в доме, — сказал князь.

— Очень широкий ответ.

— Для начала сойдёт.

Елизавета не стала слушать дальше. Она двигалась по комнате медленно, не торопясь касаться вещей. Комоды. Туалетный столик. Шкатулка для писем. Ширма у камина. Полог кровати. Здесь всё было продумано человеком, который любил контроль и терпеть не мог случайность. Такие люди редко оставляют по-настоящему важные вещи в очевидных местах.

Она остановилась у будуара — маленькой внутренней комнаты, примыкающей к спальне. Там стояло мягкое кресло, изящный письменный столик, этажерка с книгами и коробка для рукоделия, закрытая так плотно, будто в ней хранили не нитки, а государственную тайну.

— Вы что-то заметили? — тихо спросил Алексей, приблизившись.

— Только то, что ваша тётка не была женщиной, которая пишет письма на ходу и бросает их где попало.

— Это я и без вас знаю.

— Тогда не стойте у меня над плечом.

Он почти усмехнулся.

— А вы не приказывайте в моём доме.

— Ваш дом? Мне казалось, наследство ещё не решено.

На это он уже ответил взглядом. Тяжёлым, очень спокойным. И оттого куда более опасным, чем если бы он вспылил.

Елизавета отвернулась первой — и разозлилась на себя за то, что вообще отметила тепло этого обмена. Нечего было превращать спор в нечто иное.

Она опустилась перед столиком княгини и выдвинула средний ящик. Бумага, карточки визитов, запечатанные конверты, ножик для бумаги, флакон духов. Во втором — платки, мелкий кошелёк, очки в футляре. В третьем что-то мешало ящику входить до конца. Она потянула сильнее.

На дне, за деревянной стенкой, обнаружился узкий зазор.

— Алексей Николаевич, — негромко сказала она, не поднимая головы. — Здесь ложное дно.

Все сразу замолчали.

Князь подошёл ближе, присел рядом — слишком близко, так что она ощутила холод его пальто и сухой запах зимнего воздуха, принесённого с улицы. Вдвоём они вынули тонкую дощечку. Под ней лежали всего три вещи: ключ, маленький бархатный мешочек и листок, сложенный втрое.

Поверенный сделал шаг вперёд.

— Прошу, это следует открыть при свидетелях.

— Вы и так свидетель, — сказал князь.

Но листок взяла Елизавета. Ей не хотелось объяснять почему. Может быть, потому что за последние сутки она уже слишком привыкла к чужим тайникам. Может быть, потому что женский почерк, обращённый из смерти, теперь почему-то казался ей менее чужим, чем живые лица вокруг.

Она развернула бумагу.

Это был не полный лист, а вырванная страница. Почерк княгини. Неровнее, чем в первой записке, но всё ещё узнаваемо твёрдый.

«Не доверяйте никому, кто станет искать только бумаги. Главное не в завещании. Чёрная книга аптекаря укажет, кто пил смерть годами и кто её разливал».

У Елизаветы похолодели пальцы.

Слова были страшны не красотой и не позой. Они были страшны деловой точностью.

— Что там? — спросил Дмитрий слишком быстро.

Она подняла глаза. В комнате все смотрели на неё, и по-разному. Поверенный — с настороженной расчётливостью. Дмитрий — почти враждебно. Алексей — так, как смотрят на человека, который сейчас либо поделится правдой, либо решит, кого ею убить.

— Там сказано, — медленно произнесла Елизавета, — что дело не в завещании. И что существует чёрная книга аптекаря.

Поверенный изменился в лице первым. Не сильно. Но достаточно, чтобы стало ясно: это сочетание слов ему знакомо.

Елизавета