смеси стояли не там. В одной книге продаж даты шли неровно, будто её заполняли урывками. Всё это говорило об одном: перед смертью княгини Лиза уже жила в постоянном напряжении.

Когда после полудня поток клиентов иссяк, Елизавета достала из кармана фарфоровый ключик и пластинку с цифрой «4», разложила их на столе в задней комнате и смотрела так долго, пока предметы не начали казаться ей почти насмешкой. Ключ без замка. Номер без пояснения. Знак без системы, которую она пока не видела целиком.

Она уже собиралась убрать их обратно, когда в лавке звякнул дверной колокольчик.

Звук был негромкий, но почему-то сразу насторожил.

Не клиент, зашедший впопыхах с улицы. Не соседка, не мальчишка, не кухарка. Этот звон был слишком размеренным, как если бы человек входил не в первый раз и точно знал, что дверь не скрипит, а колокольчик отзывается именно так.

Елизавета спрятала ключик и вышла к прилавку.

Женщина стояла у окна, не снимая чёрной вуали. Плащ на ней был тёмный, без лишних деталей, перчатки — дорогие, но не новые. Стройная, неподвижная, она держалась не как дама, боящаяся сквозняков, а как человек, привыкший наблюдать за комнатой прежде, чем начать разговор.

Лица под вуалью почти не было видно. Только светлая линия подбородка и губы, слишком спокойные для случайной покупательницы.

Елизавета узнала её сразу.

Та самая женщина у Мойки. Та же — напротив аптеки. Та же — у фарфоровщика.

Но теперь она пришла сама.

— Чем могу служить? — спросила Елизавета.

Женщина повернулась к ней медленно, как будто не спешила ни с одним словом.

— Мне нужен безобидный состав для слабого сердца, — сказала она. Голос оказался низким, мягким и удивительно ровным. — Для дамы, которая дурно переносит духоту, шум и сильные волнения.

Фраза была выстроена слишком аккуратно. Не как просьба больной, а как проверка.

— Для кого именно? — спросила Елизавета.

— Для родственницы.

— Я не продаю ничего серьёзного без точных жалоб.

— Разве княгиня Оболенская всегда приносила вам подробные жалобы? — так же мягко осведомилась женщина.

Вот и первое прикосновение к ране.

Елизавета не изменилась в лице.

— Княгиня Оболенская умерла, — сказала она. — А я не обсуждаю клиентов после смерти.

— Как благородно.

— Как разумно.

Женщина подошла ближе. На чёрной сетке вуали дрогнул отблеск зимнего света.

— Тогда, быть может, вы подскажете хотя бы общее, — произнесла она. — Если у дамы внезапно синеют губы, ей трудно вдохнуть, а руки сводит так, будто она хватается за воздух… это больше похоже на сердечный припадок или на действие неподходящего состава?

В аптеке стало так тихо, что даже Параска за ширмой перестала возиться с корзиной.

Елизавета чувствовала, как кровь отливает от щёк, но голос её остался ровным:

— Это похоже на симптомы, которые требуют доктора, а не разговоров у прилавка.

— Но вы ведь уже видели подобное, не так ли?

— Кто вы?

Женщина чуть наклонила голову.

— Покупательница.

— Нет. Покупательницы не приходят ко мне с чужими симптомами и знанием того, что не должно покидать спальню покойной.

Дама под вуалью не дрогнула. И всё же Елизавета заметила, как пальцы в перчатках чуть сильнее легли на край прилавка.

— Вы смелее, чем были прежде, Лиза, — сказала она.

Это имя было произнесено нарочно. Не ласково. Не привычно. Как инструмент.

Елизавета решила не исправлять.

— А вы хуже скрываете интерес, чем прежде.

Женщина помолчала. Потом тихо рассмеялась — не весело, а как человек, получивший неожиданный ответ и пока ещё не решивший, опасен ли он.

— Дайте мне хотя бы капли от слабости, — сказала она. — Самые обыкновенные.

— Разумеется.

Елизавета повернулась к полке, но не потеряла женщину из виду. Выбрала простую, безвредную микстуру, такую, какую действительно могла бы отпустить для мнительной дамы без серьёзного риска. Пока она наливала состав, женщина продолжила, будто невзначай:

— Говорят, покойная княгиня в последние недели жаловалась не только на сердце.

— Много говорят.

— А вы слушаете?

— Только тех, кто способен платить и не задаёт лишних вопросов.

Женщина подошла ещё ближе.

— Лишние вопросы иногда спасают жизнь.

— А иногда укорачивают чужую.

Эта фраза всё-таки достигла цели. Под вуалью мелькнула настоящая реакция — быстрая, злая. Значит, ей не нравилось, когда правила разговора менялись не в её пользу.

— Осторожнее, — сказала она тихо. — Вы уже один раз оказались в воде.

Елизавета поставила флакон на прилавок так ровно, что стекло даже не звякнуло.

— А вы уже третий раз появляетесь там, где потом кто-то умирает, исчезает или врёт, — ответила она. — Думаю, осторожность сейчас нужнее вам.

Женщина замерла.

За ширмой в подсобке Параска чихнула — громко, не к месту, почти спасительно. Обе одновременно повернули головы на звук, и напряжение на миг ослабло. Ровно настолько, чтобы вторая сторона снова стала осторожной.

Дама вынула кошелёк. Монета легла на прилавок. Слишком большая для такой мелочи.

— Сдачи не надо, — сказала она.

— Мне не нужны переплаты.

— Тогда считайте это извинением за назойливость.

— Извинения я тоже не принимаю без необходимости.

Елизавета отодвинула лишнюю монету обратно. Женщина не спорила. Взяла флакон, спрятала в муфту и уже повернулась к двери, когда будто бы вспомнила что-то важное.

— Ах да. Если бы вы вновь увидели фарфоровый сосуд с синей росписью и странным следом у горлышка, не нюхайте его слишком близко. Некоторые составы любят не только губы, но и дыхание.

После этого она ушла.

Дверной колокольчик качнулся, отозвался коротко и смолк.

Елизавета несколько секунд стояла неподвижно. Потом медленно выдохнула. Женщина не просто проверяла её. Она знала о фарфоровом флаконе. Знала, что Елизавета увидела след. Знала — или догадывалась — о её способе думать. Это уже было не наблюдение издали. Это был почти разговор двух людей, каждому из которых известно больше, чем он позволяет себе произнести.

— Господи Иисусе, — выдохнула Параска, высунувшись из-за занавески. — Кто ж это такая?

— Если бы я знала, день был бы легче, — сказала Елизавета.

— Не нравится она мне.

— Мне тоже.

— А смотрит будто барыня, а говорит как… — Параска запнулась. — Как будто всё про нас знает.

Вот именно.

Елизавета вернулась к прилавку и только тогда заметила, что женщина забыла на тёмном дереве что-то маленькое. Сначала она решила, что это пуговица или случайная монета. Но предмет лежал слишком весомо и слишком блестел.

Она взяла его двумя пальцами.

Кольцо.

Тяжёлое мужское кольцо-печатка из золота, с тёмным камнем и вырезанным на нём гербом. Не стилизованным узором, не случайной гравировкой. Настоящий родовой знак.

Оболенские.

На миг у неё сжалось горло. Не от красоты вещи. От того, с какой точностью и наглостью её здесь