едва князь открыл дверцу и первым вышел на мостовую, как выражение его лица изменилось. Не резко — слишком он был сдержан для резких перемен, — но достаточно, чтобы Елизавета сразу насторожилась.

У дверей её лавки стоял человек в форменном пальто городской полиции.

И держал в руках знакомую тетрадь с частными заказами.

Глава 4

Дом мертвой княгини

Полицейский держал тетрадь так, будто это была не украденная улика, а вполне заурядная находка — забытая покупателем шляпная коробка или кошелёк, обнаруженный на мостовой. Именно эта будничность встревожила Елизавету сильнее самого появления форменного пальто у дверей аптеки.

Она вышла из экипажа, чувствуя, как под подошвами скрипит снег, а под рёбрами неприятно тесно. Князь оказался рядом почти сразу, не спеша и не заслоняя её собой, но так, что становилось ясно: разговор он намерен слышать целиком.

Полицейский, мужчина лет сорока с обветренным лицом и светлыми усами, кивнул сперва Оболенскому, потом Елизавете.

— Сударыня Воронцова?

— Да.

— Эта книга найдена нынче утром у забора, за двором вашего дома. Мальчишка дворницкий подобрал и отнёс городовому. Поскольку внутри есть имя вашей лавки, велено спросить: не ваше ли?

Елизавета смотрела на тетрадь и не сразу позволила себе взять её. Обложка была та же. Потёртая. С синеватым уголком. Но кто-то пролистал её без всякой осторожности: страницы чуть топорщились, а тесьма, которой Лиза когда-то перевязывала книгу, исчезла.

— Моё, — сказала она.

— Потеряли?

— Украли ночью.

Полицейский чуть прищурился.

— А почему не заявили?

Очень правильный вопрос. Настолько правильный, что за ним сразу начиналась опасность.

— Потому что только сегодня вернулась с утра пораньше и обнаружила следы взлома, — ответила она, не моргнув. — До того у меня были куда более неотложные обстоятельства.

Он перевёл взгляд на разбитое окно, затем на князя.

— Ваше сиятельство, стало быть, можете подтвердить, что сударыня была занята не пустяками?

— Могу, — сказал Алексей Оболенский. — Более того, с этой минуты всё, что касается Лизаветы Павловны Воронцовой и её участия в делах моей покойной тётки, касается и меня лично.

Полицейский услышал в этом не столько покровительство, сколько предел допустимого. Но человек он, по-видимому, был не глупый.

— Ясно, — сказал он. — В таком случае передам, что вещь возвращена владельцу. Однако, сударыня, о взломе всё же надобно составить бумагу.

— Составлю.

— Сегодня.

— Сегодня.

Он отдал тетрадь. Елизавета взяла её обеими руками. Бумага оказалась холодной, будто пролежала не во дворе, а в снегу гораздо дольше. На нижнем краю обложки темнело узкое пятно, похожее на след сырой перчатки.

— Ещё одно, — сказал полицейский, прежде чем уйти. — Утром у ворот вашего двора видели экипаж без герба. Чёрный. Кучер в сером армяке. Не ваш?

— Нет, — ответила Елизавета.

— И не мой, — добавил князь.

Полицейский кивнул, будто иного ответа не ожидал, коснулся козырька и ушёл, оставив после себя снежные следы и отчётливое ощущение, что случайной его явку назвать уже нельзя.

Когда дверь аптеки за ними закрылась, Елизавета положила тетрадь на стойку и не сразу решилась её открыть.

— Слишком легко вернули, — сказала она.

— Значит, хотели, чтобы её нашли.

— Или чтобы я поверила, будто мне её милостиво вернули.

Князь снял перчатки и провёл пальцами по переплёту. Не взяв тетрадь себе, не нарушив её права хозяйки — всего лишь проверяя.

— Если книгу пролистали, они могли забрать нужные страницы.

— Или подложить новые.

Он посмотрел на неё с коротким, острым вниманием.

— Именно это я и собирался сказать.

Елизавета развязала шнурок, раскрыла тетрадь и стала листать быстро, но не суетно. Первые страницы казались теми же: даты, суммы, сокращения, знакомые условные знаки. Потом — пропуск. Вырванный лист. Ещё один. На одном месте остался только корешок бумаги, на другом нож прошёл чище.

— Оболенская, — тихо сказала она. — Всё, что шло подряд по последним заказам, выдрано.

— Значит, воры нашли не всё, что искали ночью.

— Или нашли слишком много и испугались.

Между страниц, ближе к середине, что-то шуршало. Елизавета остановилась и осторожно вынула узкую полоску кремовой бумаги, сложенную вдвое. Не лист из книги. Не случайная закладка. Бумага была плотнее, дороже, с лёгким запахом пудры.

Она развернула её.

Почерк был незнакомый — не княгини, не Лизы и не угрожавшего ей человека. Более женственный, округлый, но с нервным нажимом.

«Если станут искать не в аптеке, ищите у неё в спальне. В чёрной книге аптекаря записано всё».

Ни подписи. Ни обращения.

Несколько секунд в аптеке стояла тишина, в которой слышно было только, как потрескивает дровами печь в задней комнате.

— Это подложили, — сказал князь.

— Необязательно.

— Вы так уверены?

— Нет. Но тот, кто хотел отвести нас от книги, не стал бы возвращать тетрадь с такой явной подсказкой. Это слишком грубо. А вот человек, который не успел добраться до другого укрытия, мог оставить нам след нарочно.

— У неё, — повторил он. — У кого? У моей тётки? У Лизы?

Вот в этом и была главная трудность. Записка нарочно или случайно оставляла место для двух толкований.

Елизавета сложила полоску и убрала в карман.

— В спальне не у Лизы, — сказала она. — Здесь не сказали бы «у неё». Здесь бы написали проще. Значит, речь о женщине, чья спальня очевидна тому, кто пишет. О княгине.

Алексей ничего не ответил сразу. Только чуть заметно кивнул — не в знак согласия, а скорее в знак того, что аргумент принят и будет проверен.

— Вас снова вызовут в дом, — сказал он.

— Или не вызовут вовсе, а вышвырнут при входе.

— В доме сейчас слишком много людей, которые желают говорить от имени покойной и слишком мало тех, кто понимает, что происходит. Если я приведу вас сам, вышвырнуть будет труднее.

Елизавета посмотрела на него пристальнее.

— Вы хотите привести меня как кого? Аптекаршу? Свидетельницу? Или женщину, которую удобно запугать и заставить отдать всё найденное?

Последние слова были жёстче, чем следовало. Но он, как ни странно, не разозлился.

— Я хочу привести вас как человека, которого моя тётка звала перед смертью, — сказал князь. — Это единственный довод, против которого в доме пока не смогут спорить открыто.

— Пока?

— До тех пор, пока не найдут иной способ выставить вас виновной.

Его прямота была неприятной, но полезной. С ней хотя бы не приходилось тратить силы на угадывание.

Елизавета закрыла тетрадь и на миг прижала ладонь к её обложке. Возвращённая книга, вырванные страницы, новая записка, чёрная книга аптекаря — всё это пахло уже не просто заговором, а чужой аккуратно устроенной войной, где каждый шаг был рассчитан так, чтобы она либо опоздала, либо