class="p1">Голос у него был негромкий, и именно это раздражало сильнее всего. Будь он резок, напыщен или откровенно властен, с ним было бы легче. Но Алексей Оболенский говорил так, словно рассчитывал не на подчинение, а на ответ.

— Вломились ночью, — сказала она. — И украли не кассу.

— Я так и подумал.

Он прошёл в аптеку, не дожидаясь приглашения, и только тогда, сбросив с перчаток иней, посмотрел на неё пристальнее.

— Вы ранены?

— Нет.

— Ложь.

— Не смертельно.

На этот раз в его глазах мелькнуло что-то почти похожее на мрачное одобрение.

— Значит, сопротивлялись.

— А следовало подержать лампу, пока человек роется в моих книгах?

— Следовало остаться в живых.

Слова прозвучали сухо, почти холодно, но не пусто. В них не было светской игры. Он видел в ночном взломе не происшествие, а продолжение той же цепи, что уже потянулась от смерти княгини.

Елизавета закрыла дверь на задвижку и только после этого повернулась к нему:

— Вы пришли узнать о моём самочувствии или о том, что именно искали?

— О втором. До первого мне, признаюсь, тоже есть дело, но сейчас не настолько.

Она могла бы обидеться. Могла бы ответить резкостью. Но вместо этого неожиданно для самой себя почувствовала, что именно такой ответ и внушает больше доверия, чем показная любезность.

— Украли тетрадь частных заказов, — сказала она. — Ту, где были записи по вашей тётке.

Он не шелохнулся.

— Вы уверены?

— Человек пришёл именно за ней. Сказал это вслух.

Князь сделал несколько медленных шагов к столу, где ещё оставался ночной беспорядок. Он не трогал бумаги, только смотрел. Под пальцами его правой руки слегка побелела перчатка — единственный признак раздражения.

— Кто знал о тетради?

— Прежняя я — вероятно, знала, — сказала Елизавета и тут же мысленно поправила себя, но поздно. — То есть Лиза Воронцова, конечно. Возможно, кто-то из тех, кому она доверяла. Возможно, тот, кто часто бывал здесь не как покупатель.

— А вы?

— А я теперь знаю, что за ней готовы лезть через окно с ножом.

Он поднял на неё глаза.

— Значит, вы всё же нашли в ней что-то важное до кражи.

Это был не вопрос, а ловко поставленная ловушка. Елизавета почувствовала это сразу. Сказать слишком мало — значит показать слабость. Сказать слишком много — отдать улику человеку, который всё ещё может быть частью этой игры.

— Нашла достаточно, чтобы понять: княгиня заказывала не только обычные укрепляющие капли, — ответила она. — И ещё достаточно, чтобы знать: некоторые вещи она получала только лично в руки.

— Не через слуг?

Она смотрела на него чуть дольше положенного.

— Откуда вы знаете именно эту формулировку?

На этот раз пауза возникла уже у него.

— Потому что моя тётка с некоторых пор никому не доверяла в доме, — сказал он наконец. — Даже старым людям. Это началось около месяца назад.

— После чего?

— Если бы я знал, мне не пришлось бы приходить к вам.

Он говорил ровно, но не уклонился. Это тоже было примечательно.

Елизавета подошла к полке, достала чистый стакан и налила себе воды. Руки слушались хуже, чем хотелось. Князь заметил это и, к её раздражению, заметил верно.

— Вы не спали.

— А вы?

— Тоже нет.

Ничья.

— Зачем вы пришли без слуг? — спросила она.

— Чтобы никто не слышал этого разговора. И чтобы проверить, станете ли вы говорить со мной, если рядом не будет моего дома, моего имени и привычки всех вокруг мне подчиняться.

— И каков итог проверки?

— Пока неокончательный.

Это было почти похоже на честность.

За окном кто-то прошёл по двору, скрипя сапогами по насту. Оба одновременно повернули головы на звук, и эта короткая синхронность раздражающе напоминала, как быстро люди, не доверяющие друг другу, начинают слушать одно и то же.

— Мне нужен список того, что княгиня покупала у вас в последние недели, — сказал Алексей Оболенский. — Всё, что вы успели запомнить до кражи.

— А мне нужен ответ, почему ваша тётка звала именно меня перед смертью.

— Возможно, потому что считала, что вы уже понимаете больше, чем ей следовало бы вам знать.

— Это слишком удобный ответ.

— Зато правдоподобный.

Елизавета поставила стакан и облокотилась на край стойки, чтобы скрыть слабость в ногах. Вчера он был просто опасным человеком из траурного дома. Сегодня — опасным человеком, который стоял среди её разбитых окон и разговаривал так, будто признавал в ней не фигуру из низшего сословия, а участницу игры. От этого становилось не легче. Только сложнее.

— Ваша тётка заказывала составы под шифром, — сказала она. — Один знак повторялся часто. Ещё один — только в последних записях. И был медальон с тем же знаком. Внутри — адрес: Гороховая, семнадцать. После вечерни.

Он медленно снял перчатку.

— Почему вы не сказали об этом сразу?

— Потому что не имею привычки выкладывать всё человеку, который вчера ночью прислал ко мне слугу за книгами, не объяснив толком зачем.

Лицо его осталось спокойным, но в голосе появилась сталь:

— Я не посылал никого за книгами ночью. Только утром. И не слугу, а старшего управляющего.

Елизавета выпрямилась.

— Значит, ночью ко мне приходили от вашего имени.

— Или от имени моего дома. Это не одно и то же.

Он сказал это быстро, без эффектной паузы, и именно потому ей захотелось ему поверить. Ненадолго. Не до конца. Но поверить, что и в его доме есть люди, которые действуют мимо него.

Это делало положение только хуже.

— Гороховая, семнадцать, — повторил князь. — Это дом в двух кварталах отсюда. Съёмные квартиры на верхнем этаже и лавка фарфоровщика внизу.

Фарфоровщика.

Слово зацепило мысль.

— Почему вы знаете?

— Потому что я вырос в этом районе раньше, чем меня перевели в основной дом, — ответил он. — И потому что моя тётка любила поручать мне то, что сама считала недостойным внимания лакеев.

В этой фразе впервые мелькнуло что-то личное, не рассчитанное на впечатление. На секунду он перестал быть только князем и стал мужчиной, которого когда-то слишком рано научили понимать семейные тайны.

Елизавета запомнила это, как запоминают интонацию, способную пригодиться позднее.

— Значит, вы предлагаете мне сидеть здесь и ждать, пока кто-нибудь ещё залезет в окно? — спросила она.

— Я предлагаю вам поехать со мной к фарфоровщику.

— Днём?

— Именно. Ночью мы будем слишком заметны.

— Мы?

Он посмотрел на неё так, будто не ожидал, что её удивит именно это.

— Вы нашли адрес. Вы знаете больше, чем я о составе, который принимала тётка. И если записка адресована вам, оставлять вас в аптеке одну, как теперь выяснилось, просто неразумно.

Последнее слово прозвучало почти резко. Не забота.