— Вот я и говорю… — соглашается шофер и умолкает.

Но Хакима этим не остановить:

— Вот ты здоровый мужик, а не работаешь. Почему?

— Выгнали, — глубоко вздохнув, ответил шофер.

— Как выгнали? — опять удивился Хаким. — За что выгнали?

— За пьянку, за что же еще?! Запой у меня был. Две недели на работу не ходил, — охотно поясняет шофер, но тут же спохватывается:

— За рулем я не пью, боже упаси…

— Ну, а теперь как?

— Вас отвезу, деньги получу, погужуюсь маленько, а потом устроюсь куда-нибудь.

Хаким заворочался на сиденье и сказал:

— Иваны все пьяницы и дураки. Все!

Шофер вздрогнул. Абрахим отчетливо это видел.

— Ты это… Ты брось… — Шофер аж заикаться стал. Зря дразнит его Хаким, ох, зря. Но он старший брат, он лучше знает…

— Не заикайся, езжай тише, нужно выбрать место для ночлега.

Молчит шофер, рулем крутит резко, с дороги съезжает.

Место выбрали удачное — и недалеко от дороги, и не близко, и не в лесу, и машины не собьют. Хаким Абрахимову куртку вместо коврика под ноги бросил — молится. А шофер с Абрахимом ужин готовят. Молчит шофер, говорить не хочет, сердится. Ничего, русские долго сердиться не могут, к утру отойдет…

Поужинали. Устроились на ночлег. Тесно в машине, но не холодно, дух только тяжелый — плотно поел Хаким. Вскоре на переднем сиденье захрапели. И только после этого снял Абрахим с колен тяжелую сумку, на пол поставил. Угнездился поудобнее и тоже заснул.

И приснился ему сон. Будто потерял он Хакима и не может найти. Ищет-ищет, ну не так, чтобы очень хорошо, но чтобы видели, как старается. Все обыскал — и речку, и лес, и машину, и даже в сумку с деньгами заглянул. Нет нигде Хакима. И тогда обрадовался Абрахим, так обрадовался, что во сне приятно стало — все теперь его будет. Все! Все! Начал он пересчитывать деньги. Пачку не спеша достает, на руке взвесит, лотом обертку разорвет и осыпает себя красными десятками, зелеными полсотнями… А они как крем пахучий, как мед, как масло, так и липнут к телу. Приятно. И вдруг кто-то по макушке ка-а-ак долбанет… Открыл глаза Абрахим, Хаким будит, сердится:

— Ленивому барану даже на хорошем пастбище один помет остается… Поехали.

Окно запотело. Протер его Абрахим и видит — и поляна, и дорога, и лесополоса вся в тумане сыром, холодном. Трава от росы седая…

Шофер машину завел. Хорошо заводится машина. Мотор гудит ровно, и в кабине заметно потеплело.

— Поехали! — командует Хаким.

Шофер рычагами подвигал, машина заревела, а — ни с места.

— Поехали! Почему стоим, — закричал Хаким. — Машину сломал, осел?!

— Трава мокрая, роса большая, — оправдывался шофер, а сам желваками так и играет. Зря дразнит его Хаким.

— О, стадо баранов! — в сердцах воскликнул Хаким. — Ты чего сидишь?! — накинулся он на Абрахима. — Иди толкни.

Абрахим вылез из машины, уперся в багажник — тужится. Визжат колеса — ни с места машина…

— Чтобы аллах лишил вас обоих мужского достоинства, — ругается Хаким и сам вылазит из машины. Хлопнул дверцей. — Ну-ка! — отодвинул плечом Абрахима и тоже уперся в багажник.

Мотор заревел, машина дернулась и поехала. Хорошо поехала. Быстро поехала. Вот уже на трассу выехала. Вот уже по трассе поехала. Вот уже в тумане скрывается.

— Ай-яй! Сумка с деньгами… — вспомнил Абрахим и помчался за машиной. Следом пыхтел Хаким и кричал тонко, пронзительно:

— Иван! Ива-а-а-а-ан! Как твой фамилие? Ива-а-а-ан!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

или что бывает, если серая кошка покидает квартиру

Наконец Витьке Кротову стало везти. И так, сколько можно? Все невезуха да невезуха… В, прошлом году еще началось. И с чего? Вез он «левый» уголь частнику, а тут ГАИ. Влип как кур во щи. Составили протокол. Приказали разгрузить уголь на складе Гортопа. Ну уж дудки! Заехал Витька в одни ворота, а выехал в другие, и поминай как звали. Нельзя иначе — аванс за уголь он уже того… А значит, совесть надо иметь.

Мчался Витька как угорелый, думал, гнаться будут. Но нет, что-то не сработало у них. Свалил уголь у двора, забрал деньги и к магазину. (Сказал ему клиент, что туда водку завозили).

Подошел к магазину, а там краны, «скорые помощи», автобусы, самосвалы… Вся улица битком забита. Шоферня магазин приступом берет. И на тебе, вот они, миленькие, на «канареечке»… Здравия желаю!

Все как тараканы на свету — в разные стороны, друг друга чуть не посшибали! А Витьку это не касается. Он за два квартала свой «ЗИЛ» оставил — ближе подъехать не мог. Спокойнехонько в магазин заходит, берет сколько нужно.

В гараж заехал, диспетчер пузатый, морда сытая, уже в курсе всех «делов». Говорит медленно, точно цедит:

— Отъездился, милок. На месяц в слесаря.

Обозлился Витька. Сколько всего вытерпел и зря. А, в слесаря так в слесаря! Там тоже люди работают.

Машину поставил и — к слесарям. Три «пузыря» на верстак:

— Принимайте, братцы, в свою компанию.

Те с радостью. Принять-то приняли, да маленько не хватило.

— Последний день шоферю, — махнул Витька рукой. — Недалеко, проскочу.

Не проскочил. У магазина разворот стал делать — врезался в столб.

Из-за этого лишили водительских прав на два года. А через пять месяцев жена к матери ушла. Не нравятся ей, видите ли, каждодневные пьянки. А не подумала того — может, душа у него горит. Может, он так внутренне переживает.

Но и на этом не кончилось. С работы выгнали, да еще по тридцать третьей. И закружилось, понесло… Дружки, такие, как и он, несчастные, обиженные, придут — выпить надо. Денег нет. Все из квартиры спустил. Добился, хлеба купить не на что. А вчера кошка из дому сбежала. Все мяукала, мяукала, жрать, что ли, хотела? Так должна понимать — Витька тоже уж который день голодный… Потом вспрыгнула на подоконник и полезла по раме. Витька испугался, уж не белая ли горячка у нее. А та срывается и лезет. Срывается и лезет. Долезла до форточки, мяукнула напоследок и прыг! Это с третьего этажа! Самоубийца.

Выскочил Витька во двор, подобрать разбитую. Нету, ни живой, ни мертвой.

Вечером, в тот же день, слышит Витька стук, тихий такой… А ему ни шевелиться, ни отвечать неохота. Молчит. Опять стук, уже погромче. «Стучи, черт с тобой… — подумал он, хотел на другой бок перевернуться и тут прояснилось: — А вдруг кто из дружков! Поднялся с голой кровати. — Нет, те бы громко стучали? Кто тогда?»

Протопал к двери. Открыл. Во! Грущев. Сосед. Уж кого не ожидал. Даже растерялся.

— Это, Афанасий Никитич… Проходи, пожалуйста. Садись. Вот, на подоконник,