Ни кто вытащил… Кажется ему, будто Иваныч тоже причастен. За руки его таким же манером схватили, как тогда у склада. За запястья, да крепко… Но это только так — подозрения. Об этом он даже следователю не сказал. Знает — только скажи — затаскают. А кто виноват? Виновата судьба разнесчастная. Не везет Витьке в жизни.

И вдруг голос знакомый: «А где Кротов лежит?»

Катерина! Дернулся. Чуть сознание от боли не потерял. Не узнает!

— Вот он я — Кротов, — прохрипел Витька. Испугалась Катерина, чуть сумку из рук не выронила.

Подошла осторожно, на краешек кровати присела, видно плохо ей стало, но крепится. Руку Витьке гладит. Молчит.

— Как узнала? — спрашивает Витька, хотя догадывается: Афанасий Никитич, кто кроме.

— Участковый меня нашел — Иван Яковлевич, — вымолвила наконец Катерина. — Сначала строго так: почему, мол, мужа бросила? Даже покрикивать стал. Маманя вступилась за меня, так он ее за двери выпроводил. Я перепугалась, думала, может, натворил чего да посадили тебя… А он говорит: «Несчастье с ним, с тобой, значит, в больнице лежит». Сказал куда идти и просил передать, что работу тебе подыскал.

Витька хотел сказать что-то, да Катерина расплываться вдруг стала. Дыхание перехватило. Слышит только:

— Домой заходила. Кошка у двери просится, мяучит. Впустила ее. Сегодня белить начну в комнатах…

— Вернулась, значит, — прошептал Витька.

— Ну, а куда я от тебя денусь? Не пил бы только… — Катерина платочком глаза вытерла.

— Я про Мурку…

— Вернулась-вернулась, — встревожилась Катерина.

— Вернулась… — шептал Витька. — Значит, должно повезти…

ГЛАВА ШЕСТАЯ,

в которой мы узнаем, сколько стаканов подсолнечных семечек в килограмме и сколько весит килограмм

Наконец участковый Иван Яковлевич Процко собрался заняться бабкой Ульяной. Накануне вечером он обо всем договорился со своим помощником, нештатным уполномоченным Николаем Михайловичем Лебедевым. Николай Михайлович долгое время работал мастером на заводе, а в прошлом году вышел на пенсию. Поначалу очень скучал и даже прихварывал, а потом напросился к участковому в помощники. Знали они друг друга давно. Завод, на котором работал Николай Михайлович, всегда присылал дружину в район рынка. Бессменным командиром этой дружины был Николай Михайлович. Человек добросовестный, смелый, на него можно положиться.

Наутро, в половине восьмого, как договорились, уже стояли на трамвайной остановке. Небо затянуло темными тучами, с которых северный ветер нет-нет да срывал мелкий дождь.

— Не придет сегодня твоя бабка, — сказал, поеживаясь под плащом, Николай Михайлович. — Не дотащить ей мешок с семечками… Отсырели за ночь, тяжелые…

— Да-а, погодка нелетная. Добрый хозяин собаку во двор не выгонит, — в тон ему ответил участковый.

— Так то добрый… — Невнятно произнес Николай Михайлович, загораживая спичку от ветра и прикуривая. — Что-то мало их, добрых, осталось…

— Ты это про что? — насторожился участковый.

— Да так, на заводе вчера был, — неохотно пояснил Николай Михайлович. — Забор повалился со стороны улицы Пушкина. Неделю лежит. И никому дела нет. Лежит он и пусть себе лежит. Хоть бы охранника выставили. Каждый, кому не лень, шастает по территории. Я — к главному инженеру. Тот: знаем, принимаем меры. И все. Чего ж неделю меры принимать? Забор из плит. Столбы укрепили, плиты краном поставили…

— А тебе-то какое дело? Ты на пенсии. Вот и отдыхай давай, — поддел его Процко.

Николай Михайлович обиженно поджал губы. Помолчали. Участковый глянул на часы:

— До восьми подождем, не будет, значит, все. Зря побеспокоил тебя. Мне еще в отдел нужно зайти, у дежурного материалы посмотреть. Ночью кто-то в пивной ларек ломился. Сигнализация сработала. И чего там брать?

— А в аптечные киоски лезут…

— Там другое… — начал участковый, но вдруг схватил Николая Михайловича за руку и оттащил за угол.

— Смотри, бабка Ульяна, невзирая на погодные условия, без пяти минут восемь, как на работу… На «Жигулях» подкатила. Ну-ка, посмотри номер, а то я без очков не вижу.

— Эх ты, а еще страж порядка, — беззлобно подковырнул его Николай Михайлович. — Сорок пять — восемьдесят три, серия АВ. Понял?

— Две буквы не бывает. Смотри впереди цифр еще одну букву, маленькую. Значит, машина личная. Может, калымщик…

— «С» впереди у них, понял?

— Понял-то, понял, — пробормотал Процко, записывая номер. — Только нам теперь уже обязательно мокнуть придется, — поежился он, поглядывая на небо.

— Почему это? — удивился Николай Михайлович. — Заберем бабку и все.

— Нет, нужно, чтобы она поторговала. Свидетелей задокументировать. Желательно побольше. А то всякое бывает. Пойдет бабка в отказ — я не я, и семечки не мои… Вон женщина взяла полный целлофановый мешочек. Иди за ней. За углом узнай, сколько взяла и почем. Адресок запиши.

Торговля у бабки Ульяны шла бойко, несмотря на непогоду, потому-то уже через полчаса у участкового набралось десятка два адресов покупателей.

— Пожалуй, хватит, — решил он.

Подошли к бабке Ульяне:

— Здравствуйте, участковый уполномоченный Процко, — представился Иван Яковлевич. — Прошу пройти с нами.

Бабка Ульяна обмерла и несколько секунд находилась в неподвижности, потом засуетилась, хватаясь то за мешок, то за приготовленные из газеты кульки. Видя, что посетители рынка стали обращать на них внимание, Николай Михайлович подхватил мешок на плечо, участковый взял бабку за локоть.

В кабинете бабка Ульяна попросила воды и заплакала. Заплакала, как плачут старухи, неслышно, с плотно сжатыми губами, часто вытирая слезы крепко зажатым в кулаке платком. Потом, немного успокоившись, проговорила:

— Отпустил бы ты меня, милок. Вот те крест, больше никогда не приду, — она неумело перекрестилась и уставилась на Процко покрасневшими от слез глазами.

— Отпустим, конечно, — устало проговорил тот.

— Вот спасибочка. Дай бог тебе здоровья, милок, — бабка засуетилась, собираясь уходить.

— Подожди, мать, ты вот что скажи — кто это тебя на «Жигулях» подвозил? — задержал ее вопросом участковый.

— На базар-то? — уже веселее переспросила бабка Ульяна. — Так это ж зятек мой — Пропастимов Сергей, — и добавила, тяжело вздохнув: — Пропасти на него, паразита, нету…

— Что так?

— Да как же, милок? Из-за евойной машины клятой ты и поймал меня. Позору-то сколько…

— А поподробнее можно? — попросил Процко.

— Отчего же нельзя? Жила я в домку своем, вместе с дочерью. Старик-то помер у меня давно. Двадцать лет уж скоро. А пять годков тому и зятек нашелся. Привела доченька. Одна она у меня на всем белом свете. Выучила я ее. Институт она закончила. Хорошая девка. И все как у людей… — бабка Ульяна уселась поудобнее, развязала под подбородком платок, сдвинула его немного назад, положила руки на колени и продолжала: — Год аль полтора прожили хорошо. Уважительный он, зять-то, был. Культурный. Буфетчиком в ресторане работал. А тут у него мать и помри, да и оставь ему квартиру…

— А до этого он с вами жил? Не с матерью?

— Со мной,