Нельзя же идти по жизни, на каждом углу задавая проклятые вопросы!

— Во-первых, мы ни о чем не договаривались. Ты это предложил и даже не выслушал, согласен ли я. Во-вторых, я не о тебе сейчас… представь, не вся Твердь вертится вокруг тебя. Я о Степане и о себе. Да, он доверяет мне, и если я попрошу его вскрыть этот сейф, он вскроет, не задавая вопросов. А потом его идентифицируют по эфирному следу, и он загремит на каторгу. Потому что из-за твоего бойкота — заметь, это я тоже не предлагаю обсуждать сейчас — у него и так рейтинг отрезка, как бы он ни старался. Одно серьезное нарушение…

Немыслимым усилием воли беру себя в руки и говорю ровным голосом:

— Вы. Можете. Степана. Сюда. Привести? Меня охрана выпустит, но одного обратно не впустит. Пусть Степан сам примет решение. При вас. Судьба колонии от этого зависит!

— Судьба колонии, ну-ну. Ладно. Я его приведу. Но решать он будет сам.

Немцов выходит, а я опускаюсь на жесткий казенный стул. Эфир и капельницы здорово помогли, но кровопотеря еще сказывается.

Сосредоточься, Строганов. Надо, чтобы Степан вскрыл сейф. Понимая, что рискует отправкой на каторгу — обмануть его в этом Немцов не позволит. Как я могу добиться, чтобы Степан сделал то, что мне нужно?

Надавить, запугать? Пригрозить, что устрою ему в колонии такую жизнь, по сравнению с которой и каторга покажется курортом? Да, я могу. И пообещать это могу, и исполнить обещание тоже могу. Вот только…

Стоит все-таки попробовать не кнут, а пряник — предложить обмен услуги на прекращение бойкота. Завтра же пройтись со Степаном через двор, при всех пожать ему руку. Могу я так сделать? Вполне. Вот только как-то оно… мерзко. Барин изволил сменить гнев на милость. Не велел казнить, велел шубой одарить с царского плеча.

Но и первое, и второе имеет все шансы сработать. Оптимально — сперва пряник, а если не выгорит, то уже кнут. Или наоборот, тут надо прикинуть, как эффективнее. Мне нужен камень, я практически уверен, что камень в сейфе. Противно, а что поделать — все имеет свою цену.

Черт возьми, во что ты превращаешься, Егор Строганов? Если бороться с Олимпиадой Евграфовной ее же методами, то… будет ли разница, кто из нас в итоге победит?

А что я сделаю⁈ Нет другого решения! Не я такой — жизнь такая!

Нет другого решения? А что сказала бы Вектра?

Я вызываю в памяти ее лицо, ее застенчивую улыбку, ее глубокий грудной голос. Вектра видела в разумных лучшее — даже во мне. Я сразу понимаю, что она посоветовала бы сделать.

Это трудно, черт возьми, такое решение имеет высокую цену, которую заплатить надо прежде всего внутри. Внутри себя, но не через эту морготову магию обмена. Через другую магию, куда более фундаментальную, которая работала и на Земле.

Я не знаю, смогу ли я. Но Вектра верила бы, что смогу.

Четверть часа спустя возвращается Немцов. Степка, растрепанный и угрюмый, входит не сразу, с минуту мнется на пороге — это под камерой-то. Смотрит на меня без гнева, без отвращения и даже без страха, а с бесконечной какой-то усталостью.

Собираю в кулак лучшее, что во мне есть, и говорю:

— Степан, выслушай меня пожалуйста. Я поступил с тобой жестоко. На самом деле… я доверял тебе, твоя дружба многое для меня значила в этом мире. И да, ты неправильно поступил, когда… ну да не важно теперь. Правда в том, что это сильно меня задело. И я отомстил, оправдывая себя справедливостью, необходимостью показать пример… черт знает, чем еще. Я тебя даже не выслушал. Я был неправ, Степка. И я прошу тебя о том, на что не хватило великодушия у меня самого. Я прошу тебя о прощении.

— Ты это все говоришь, потому что тебе нужна моя помощь-ять? — хрипло спрашивает Степка, кивая на сейф.

— Я понял это в момент, когда мне понадобилась твоя помощь. Макар Ильич уже объяснил тебе, что это рисково, да? Все так и есть, и даже, быть может, хуже. Хотел бы я обещать, что прикрою тебя… но не факт, что я в действительности это смогу. Хотя сделаю все возможное. В любом случае ты не обязан помогать мне. Я прошу у тебя прощения независимо от того, вскроешь ты сейф или нет. И бойкот сниму независимо от того, простишь ты меня или нет. Если переживу эту ночь. Но если не переживу, проблема бойкота решится сама собой.

Глаза Степки влажно блестят:

— Ты вот не стал меня слушать, Строгач, а я же пытался объяснить… Знал бы ты, чем эти твари мне угрожали. А я все равно не все им рассказывал… на самом деле, ерунду только… а ты закусился и ничего не хотел слушать.

— Я знаю. Прости.

— Ладно, чего уж там… Сам дурак, лучше бы сразу тебе сказал. Та-ак, что тут за морготов тройной контур?

— Степан, ты уверен… — встревает Немцов.

— Во всем я уверен, ять! Не лезьте под руку.

Степка подходит к сейфу, проводит пальцами по ребрам дверцы, по замку, по петлям. Не касается — проходит на волосок. Губы шевелятся беззвучно, будто он считает про себя или разговаривает с механизмом на его языке.

— Макар Ильич, слева влейте чутка эфира, вот сюда, — просит он, не оборачиваясь.

Немцов кивает и поводит ладонью. Степка щурится, наклоняет голову, потом достает из кармана моток проволоки и маленькую отвертку. Присаживается на корточки перед сейфом, замирает на секунду, закрыв глаза.

— Тихо, — шепчет он. — Я слушаю.

Нам слышно только, как потрескивает люминесцентная лампа под потолком. Степка же сидит неподвижно, кончики ушей чуть подрагивают. Потом медленно, очень медленно протягивает руку к замку. Проволока входит в скважину без звука. Степка прижимает ухо к дверце, замирает, слегка поворачивает — раз, другой, третий.

Щелчок.

— Готово, Строгач. Открыто.

— Спасибо, Степка, — говорю тихо. — Ты…

— Да ладно, — отмахивается он. — Все свои.

Внутри лежит черный камень — тот самый, из кабинета Парфена. Беру его в руки.

Немцов вслед за мной заглядывает в сейф и достает еще что-то — кажется, стандартный блок памяти и стопку бумаг. Надеюсь, он разберется с этим сам, мне некогда.

Потому что камень в моих руках теплый. Больше того, от него четко фонит аномалией. Он… активен. Портал открыт и