над Тарой висит густой туман. У старого причала нас ждет дед Калугин — в телогрейке, резиновых сапогах и с прилипшей к нижней губе папиросой. Ему лет под семьдесят, но спина прямая, взгляд цепкий.

Он жестом останавливает галдеж и открывает видавший виды ящик со снастями.

— Значит так. Река суеты не любит. Кто много кипишует — тот без рыбы останется. Начнешь дергаться, снасти путать, удочки ломать — и сам не поймаешь, и другим помешаешь. Это первое.

Дед раздает удочки по рукам, прикидывая на глаз, кому какая:

— Тебе, девица, спиннинг, леска две четверки, заброс дальний, рыба сама подсечется. Тебе, парень, донка, грузило ко дну, язь там сейчас стоит. А ты городской, да? Сразу видать… Вот, возьми закидушку, наживлять умеешь? Авось управишься. Тебе, Увалов, старая, дедовская — не подведет. А тебе, молодой Строганов, свою отдам. Забайкальский графит, пять колец, катушка безынерционная — сам собирал. Береги.

Раздав инвентарь, дед указывает рукой вдоль берега:

— Там коса песчаная — щука. Там коряжник — судак. Туда, — кивает на противоположный берег, где туман гуще, — не соваться. Омут, дна нет, затянет.

Затягивается папиросой, щурится:

— Ведра для улова разбирайте. Наживка вот, в бидоне. Червя на всех хватит, не жадничайте. Только насаживать с головы учитесь, чтоб не болтался на полшестого. Рыбу дергать не надо, подсекай плавно. Клюнула — тащи. Не вытащил — бывает. Не суетись, это не последняя рыба в реке.

Докуривает папиросу, прячет окурок в специально припасенную жестянку:

— Солнце встанет — туман сойдет, начинайте. Я тут, на лодке. Если что — орите, услышу. И чтоб без безобразий мне тут!

Садится, достает книгу в потрепанном переплете, надевает очки. «Kapital», том первый. Хм, раз на Тверди был Пушкин, то должен быть и Карл Маркс… Хотя и не похоже, что идеи объединения пролетариев всех стран владеют массами.

Ребята и девчонки разбредаются по берегу — администрация расщедрилась на трехкилометровую разрешенную зону, так что сидеть друг у друга на головах не придется. Замечаю краем глаза замечаю, что Гланька с Карлосом незамедлительно направляются к густому ивняку и еще не выйдя из поля зрения всех, берутся за руки. Даже наживку брать не стали… Мысленно желаю им удачной рыбалки, главное — чтоб удочки не потеряли, хотя могли бы, на самом-то деле, с тем же успехом оставить их у автобуса.

Тихон наблюдает мою возню со снастью минуты три, потом не выдерживает:

— Короче, давай сюда.

Поправляет леску, насаживает червя — все за полминуты. Возвращает.

— Главное — не дергайся, когда клюнет.

— Знаю.

— Знает он, — Тихон хмыкает и закидывает свою удочку. — Вон туда кидай, к мысу. Может, окунь возьмет.

Забрасываю криво, но далеко. Тихон одобрительно мычит.

Вдруг его поплавок оживает.

— Мелочь, — определяет Тихон. — Но подсекать надо, короче, а то червя сожрут на халяву и спасибо не скажут.

Подсекает — и вытаскивает окунька размером с ладонь.

— Во. На уху сойдет.

Я смотрю на свой поплавок — и тут он резко уходит в сторону.

— Давай! — командует Тихон.

Подсекаю. Что-то трепыхается на том конце, но явно не щука. Вытаскиваю — плотва. Граммов на триста, не больше.

— Нормуль для начала, — Тихон кидает окунька в мятое ведро. — С первым уловом!

Я смотрю на плотву, на реку, на солнце над лесом. Тихон улыбается, кидает окунька в ведро и снова закидывает удочку.

— Как семья? — спрашиваю.

Тихон пожимает плечами, глядя на воду:

— Да нормально. Батя с Бельскими замирился, уже артели их водит. Он в натуре мужик упертый, но когда надо — умеет договариваться. Тем более Калмыковы подсобили. Ну, Арина твоя, короче.

— Она не моя, — поправляю машинально. — Она своя собственная Арина.

— Ну да, ну да, — усмехается Тихон. — В общем, батя доволен. Говорит, теперь тропы снова работают, Бельские от души повинились подарками и долю с хабара отстегивают. Всем хорошо.

— Всем хорошо, говоришь? — с меня враз слетает благостное настроение. — А тебе как, Тихон? Тоже хорошо?

— В смысле, мне? Я-то тут при чем?

— И действительно, при чем тут ты, Тихон? — начинаю закипать. — Ты всего-то навсего мотаешь срок из-за того, что твой батя посрался с Бельскими. А теперь он с ними замирился. Всем хорошо! У тебя собственная позиция бывает вообще? Хоть по какому-нибудь вопросу? Ты о себе иногда думаешь? Или просто делаешь то, от чего хорошо другим? Батя сказал, что в интересах семьи, чтоб ты в тюрячку сел — ты и сел. Бугор сказал идти на рывок — ты пошел. Ты сам хотя бы при чем-нибудь в собственной жизни⁈

— Не ори, Строгач, рыбу распугаешь…

И действительно. Так себе из меня сегодня рыбак…

— Ты когда-нибудь пробовал сам за себя решать? — не унимаюсь я. — Ну, хоть что-нибудь. Не потому что батя сказал, или Бугор, или еще какой чертик из табакерки — а потому что понял свои интересы и решил действовать, исходя из них?

Тихон морщится, будто я задал задачку по высшей математике.

— Не, ну… когда с тобой пошел тогда в катакомбы. Это я сам. Ну, то есть ты попросил, а я пошел. Сам решил… мда.

Поплавок Тихона снова дергается, он машинально подсекает и вытаскивает окунька. Смотрит на него, на воду, на меня.

— Да я сам все понимаю, — негромко говорит Тихон после долгой паузы. — Просто… я же в большой семье рос. Поначалу так видел, что о себе думать — это, короче, плохо, надо всегда о других. А теперь… уже не могу просто. Башка не поворачивается в эту сторону.

Смотрю на Тихона изнутри. Ладное у него внутреннее строение, крепкое. Вот только… там, где у других «я хочу», «я не хочу», «мне надо» — пустота.

Как там сказал его отец? «Тихон силен, а вот самости ему не хватает, чужим умом привык жить».

— Слышь, Строгач, — говорит вдруг Тихон. — А ты можешь… ну, короче, как с Моськой? Чтоб я сам для себя, ска, стал хотеть?

Прикидываю — тут, конечно, посложнее, чем с Моськой. Там достаточно было убрать, а здесь настраивать надо.

Рука сама нашаривает в кармане куртки огрызок карандаша. Бледный его не потребовал, вот я и оставил себе.

— Могу, — отвечаю честно. — Но это ты должен попросить. И подумать сначала как следует.