постаралась не морщиться, поднимаясь, но когда наклонилась и потянулась за заточкой, боль пронзила меня с такой силой, что я схватилась свободной рукой за бок. Звук, похожий на шипение, вырвался из моих губ, а по лбу скатилась капля пота.

Когда я поднялась на ноги и протянула ему заточку, он не сразу взял её из моих рук. Его глаза впились в моё лицо.

— Что у тебя там? — указал взглядом на мой торс командир.

— Ничего, — выдохнула я, отводя глаза. Я не нуждаюсь в его лечении, в его внимании. Он не был человеком, а я не хотела оставаться наедине с тем, что скрывалось под этой красивой оболочкой.

Он медленно кивнул, словно уже всё поняв. Забрав заточку, он развернулся и направился к выходу. На полпути его рука щёлкнула по выключателю. Лампа погасла, и казарма погрузилась в кромешную тьму.

Я втягивала воздух медленно, через силу, ощущая, как каждый вдох обжигает лёгкие не только болью, но и страхом. Пока зрение не привыкло к темноте, я сидела на краю койки, вжавшись в стену, каждый мускул напряжён и готов к удару. Приказ командира — всего лишь слова. Кто знает, послушают ли его приятели сто второго?

Это место сводило с ума, заставляя чуять опасность в каждом шорохе, в каждом приглушённом вздохе. Несколько раз я проверила карманы, нащупывая хоть что-нибудь полезное, но они оказались пусты. Зрение медленно привыкало к темноте, постепенно выхватывая из мрака силуэты мужчин. Никто не приближался ко мне — все были поглощены тихими разговорами.

Без Рыжика сразу стало пусто и тоскливо. За этот день я успела привыкнуть к его присутствию, к этой наивной, но искренней опеке. С ним спокойнее.

Внезапно один из силуэтов качнулся в мою сторону. Мужчина, кажется, сто четвёртый, но я могла ошибаться, наклонился так близко, что я почувствовала его затхлое дыхание.

— Как проснёшься завтра, иди и умоляй главнокомандующего перевести тебя, — прошептал он, его слова сливались с общим гомоном. — Иначе тебя просто прирежут во сне. Этот парень... я его знаю. Даос из моей деревни. Он настоящий психопат. Просто так он тебя не оставит.

— Командир уже пытался, — сухо ответила я, словно это могло что-то изменить. Словно я сама не понимала безвыходности своего положения.

— Тогда выбери время и отправь родным прощальное письмо, — бросил он с такой простотой, что у меня сжались челюсти до хруста.

— Без вас разберусь, что мне делать, — резко шикнула я, не в силах сдержать дрожь. Слишком правдивые слова ранили сильнее кулаков. Пугать маму, прощаться с ней заранее... у неё и без меня проблем хватает. О, святая богиня...

— Дурная ты баба, — дернулся он от моего тона, но не отстал. — Я тебе совет даю, как человек поживший. Есть ещё один вариант — заполучи покровительство. Только не от этого мальчишки-рыжего, он и себя-то защитить не в состоянии.

Мысль о покровительстве повисла в воздухе, густая и неприятная. Но что я могла предложить в уплату кроме собственного тела? Больше у меня ничего и не было. Нет. Это не выход. Это просто другая форма пытки.

Ворча что-то бессвязное под нос, я улеглась на сырую койку, не сводя глаз с тёмных силуэтов, что копошились в казарме. Сон не шёл. Была лишь тьма, боль и гнетущее ожидание того, что грядёт.

 

11. Камни

Даже когда последние голоса смолкли, уступив место тяжёлому, храпящему дыханию множества тел, я не могла заставить себя сомкнуть глаза. Позволить себе уснуть, зная, что опасность может подкрасться в любой миг, было непростительной слабостью. Я лежала, уставившись в закопчённый потолок, и слушала, как боль в боку сливается с ритмом моего собственного страха.

И потому, когда из репродукторов снова взвыла сирена, разрывая предрассветную тишину, я уже была на ногах. Не выспавшаяся, не отдохнувшая, но собранная. Я устало наблюдала, как парни сползают с коек и начинают механически переодеваться. И тут до меня дошло. Они надевали не ту же грязную робу, а новую, чёрную, плотную форму.

Стоп. Чёрную форму?

Взгляд метнулся к прикроватным тумбочкам. И я наконец увидела то, что упустила вчера в суматохе и боли. На каждой из них аккуратно лежали свёрнутые комплекты той же чёрной формы, а рядом — зубная паста, мыло, бритва. Элементарные средства гигиены, которые казались здесь неслыханной роскошью.

— Откуда это у вас? — мой голос прозвучал хрипло, когда я повернулась к мужчине, который, как выяснилось, и впрямь был номером сто четыре.

Он, не глядя на меня, застёгивал куртку.

— А, вчера после ужина отправили всех получить, —бросил он через плечо. — Если не поторопишься, так и будешь в этом хламье ходить до самого экзамена.

Пока я боролась за выживание, мир здесь продолжал жить по своим правилам. И я снова отставала. Горечь подступила к горлу, острая и знакомая.

Когда я поравнялась со строем, вливаясь в этот людской поток, из-за спины донеслись сдавленные смешки. Они резанули по нервам острее, чем утренний холод.

— Фу, что так воняет. Эй, ущербная, тебе не мешало бы помыться, — сиплый голос прозвучал прямо над ухом, и чьё-то тело грубо толкнуло меня в плечо.

Я не дрогнула, не обернулась. Просто вжала голову в плечи и стиснула зубы, чувствуя, как от толчка по рёбрам расходится горячая волна боли. Молчи. Молчи. Их двое. Я одна. И эта проклятая боль не даёт мне даже дышать полной грудью, не то что дать отпор.

На улице, окутанной предрассветной мглой, нас не ждал командир. По идее, сейчас должна начаться утренняя пробежка. Что он сделает со мной, если я не явлюсь? Выбросит на растерзание Бризмам? Прикончит как балласт?

И ещё одна мысль грызла изнутри, острее боли, — Рыжика нигде не было видно. Он так и не вернулся после того, как его забрали вчера. Если честно, я тихо сходила с ума от беспокойства. Глупое, иррациональное чувство, но за этот время он стал единственной точкой опоры в этом аду.

Поэтому я шла. Преодолевая унижение и страх, я брела вместе со всеми, в надежде в толпе разглядеть его медные волосы и узнать, что с ним случилось.

Подходя к плацу, где меня ждала очередная адская пробежка, я ощутила странное затишье. Никто еще не бежал. Воздух, густой от тумана, был неподвижен, и в этой мертвой тишине не слышалось ни