телу, и мне кажется, будто меня раздевают догола.

Я привыкла к этому неприятному мужскому взгляду, но на этот раз он скорее… злобный, чем похотливый.

— С этого момента твоя жизнь принадлежит мне. Ты не умрешь и не навредишь себе, пока я этого не позволю, — его губы изгибаются в легкой ухмылке, которую я никогда раньше не видела на его лице. — Еще увидимся, Вайолет.

Глава 7

Вайолет

Меня сдавливает непосильная тяжесть, которая так яростно тянет меня вниз, что я задыхаюсь и резко открываю глаза.

Сначала я думаю, что это сонный паралич – то отвратительное состояние, когда разум бодрствует, а тело отказывается двигаться.

Но все гораздо хуже.

На моих ребрах, словно демон, сидит женщина. Ее кажущееся худым тело невероятно тяжелое и выжимает из моих легких весь воздух.

Ее когда-то нежное и красивое лицо теперь превратилось в гротескную пародию на то, каким я его помню. Впалые скулы, широко раскрытые глаза, янтарные зрачки, губы скривились в нечто среднее между усмешкой и оскалом. У нас волосы одного цвета, но у нее они длиннее и шелковистыми прядями доходят до поясницы.

Мама.

— Ты сука, — от ее холодного, ядовитого голоса мурашки пробегают по моей коже, проникают внутрь, заползают под ребра и оседают в костях.

Как будто оно там и должно быть.

Как будто оно никогда и не уходило.

Я пытаюсь пошевелиться, сдвинуться с места, но мои конечности не слушаются меня, оставаясь неподвижными, как цемент.

Несмотря на оцепенение, я хочу протянуть руку и прикоснуться к ней. Умолять о прощении.

Спросить: «Почему ты не можешь любить меня, мама?».

Так ведут себя другие матери. Они любили своих детей и баловали их. Меня не беспокоило, что меня не баловали, но я отчаянно пыталась понравиться ей. Поскольку мы постоянно переезжали, у меня не было друзей, и она была моим единственным источником привязанности.

Которой она мне никогда не дарила.

Прямо сейчас ее пальцы впиваются в мои плечи, ногти острые, как когти.

— Бесполезная.

Она поднимает руку и дает мне пощечину, боль отдается в моей щеке.

— Твое лицо чертовски раздражает! Ты – ошибка всей моей жизни и тяжким грузом сидишь у меня на шее, Вайолет. Ты не должна была рождаться.

Я качаю головой. Это слабое, едва заметное движение. Единственное проявление бунтарства, на которое я способна – или когда-либо была способна. Я хочу заговорить, но мои губы плотно сжаты, словно сшиты невидимой нитью.

Я не могу дышать.

Не могу сопротивляться.

Я могу только слушать, как она выплевывает мне в лицо свои отвратительные слова, а вокруг меня клубится зловоние чего-то разлагающегося.

— Ты убила меня, никчемная дрянь.

Ее руки сжимаются, ногти впиваются глубже, повреждая ткань реальности, проникая в мою кожу, вскрывая хрупкие частички меня, которые я пытаюсь защитить.

Я не хотела, хочу я сказать. Я не убивала тебя, мама.

Но в горле у меня нет ни слов, ни звука, кроме биения моего пульса в висках.

Она наклоняется так близко, что ее губы касаются моего уха, а дыхание становится густым и гнилостным.

— Ты – неизлечимая болезнь, которая убьет любого, кто окажется настолько глуп, что полюбит тебя. Начиная с Далии.

Давление усиливается. Мои ребра стонут под натиском, а сердце – как обезумевшее животное, запертое в слишком маленькой клетке.

Я кричу.

И вдруг падаю.

Мир вокруг рушится.

И мой крик эхом разносится по маленькому шкафу, в который она меня затолкала.

Я вскакиваю, задыхаясь, вся покрытая потом, с бешено колотящимся сердцем, которое словно пытается вырваться из груди. Меня встречает слабый свет, и я выдыхаю.

Это не шкаф.

Я не в шкафу.

Воздух по-прежнему густой, и я дышу прерывисто. Мои дрожащие пальцы впиваются в простыни в поисках чего-то реального. Чего-то, что не связано с ней.

Но ее голос все еще звучит в моей голове, клубясь, как дым, и я прижимаю руки к ушам, словно это поможет заглушить слова, которые я все еще слышу.

Я знаю, что мама умерла.

Но на самом деле ее никогда и не было рядом.

Она живет в моих кошмарах, постоянно напоминая мне, какая я бесполезная. Что я никогда не смогу стать… другой.

Я запутываюсь ногами в простынях и со стоном падаю на колени на деревянный пол, но тут же вскакиваю и бегу в комнату Далии.

Мое дыхание постепенно успокаивается, когда я вижу, как она мирно спит в своей постели. Я на цыпочках подхожу к ней и поправляю сползшую простыню, затем тихо закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной.

Мои пальцы все еще дрожат, я сползаю на пол и закрываю лицо руками. В такие моменты я просто хочу… покончить с этим.

Раз и навсегда.

Просто прекратить все.

Ночные кошмары.

Темный шкаф.

Жестокие мамины слова.

Мое глупое стремление к любви и привязанности, которых я никогда не чувствовала.

За исключением Далии – она всегда любила меня безоговорочно. Она потеряла родителей в результате несчастного случая и, как и я, сменила несколько приемных семей.

Однако, в отличие от меня, она не питает глупых надежд на безнадежные отношения или недостижимую потребность в любви.

Или в тайных ночных встречах со Смертью, которая играет с идеей о том, что это поможет ей справиться с трудностями.

Но теперь я подвергаю опасности единственного человека, которому небезразлична.

Потому что он все еще здесь.

Смерть.

И я знаю, что, если бы продолжила обдумывать эту идею, Джуд воспользовался бы ею, чтобы поставить меня на место.

Я встаю на нетвердые ноги и подхожу к окну в гостиной. Мои руки все еще дрожат, когда я слегка отдергиваю муслиновую занавеску и щурюсь от света одного из немногих работающих уличных фонарей.

Сейчас четыре утра, так что он уже должен был уехать.

Но не уехал.

На другой стороне улицы я замечаю припаркованную черную машину. Я не вижу, кто сидит внутри, но знаю, что там кто-то есть.

За последние две недели, с тех пор как Джуд заявил, что моя жизнь принадлежит ему, я его не видела, но чувствовала его присутствие.

Повсюду.

Сначала у меня было ощущение, что за мной следят. На работе, в районе, где я живу, а также во время летних занятий в университете.

У него должны быть дела поинтереснее, чем постоянно следить за мной.

Но потом я поняла, что он делает это не самостоятельно. Около недели назад я заметила