выпустил Орева полетать, затворил окно и на два-три часа уснул. Теперь уже утро. Похоже, раннее, поскольку хозяин лавки еще не пришел. Утреннее небо ясно, улица за окном залита чистым, прохладным светом. Взять бы сейчас посох да прогуляться по бульварам Бланко, но, уйдя, лавку придется бросить незапертой, то есть изрядно подвести добросердечного торговца писчими принадлежностями, и посему я вместо прогулки снова берусь за перо.

Подожди только, перечитаю сначала написанное минувшей ночью.

Вижу, кое-какие материи остались незавершенными – прежде всего, насчет писем: час был уже поздний, и я порядком устал. Вот они. Инклито пишет крупно, размашисто, толсто очиненное перо в его руке выписывает вензеля, рубит, оставляя на бумаге широкий гагатово-черный след:

К Инканто, Дорогому Моему Брату

Ты не поверил, когда я предложил тебе поселиться у нас. Мать велит не отступаться, настаивать на своем. Ну как, достаточно я настойчив?

Переезжай к нам. Это я и от себя пишу, и от матери. Она уже комнату для тебя приготовила собственноручно, а меня скоро вовсе с ума сведет.

Так что собирай пожитки и приезжай.

Любой из наших поселенцев тебя отвезет или хоть одолжит лошадь. Не откажет никто.

Не явишься после обеда, приеду за тобой сам.

Инклито

Почерк Фавы – сплошные каракули, местами настолько крив, что некоторых слов почти не разобрать:

К Инканто, в писчебумажную лавку на Водной улице

Раджан!

Сказанное мной прошлой ночью истинно и нынче утром. Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо еще, и посему мне крайне не хочется с тобой ссориться. Дождись меня сегодня, после обеда, у академии, и скажи, что мы с тобой друзья. Я буду так рада! Если хочешь, можешь даже поехать вместе с нами к Море. Места у них в доме полно, Инклито с Саликой придут в восторг, а ты сам убедишься, что тревожиться тебе не о чем. Салика точно следует всем твоим указаниям, но надобности в этом нет, понимаешь, Раджан?

Твой верный навеки друг,

Фава

О разговоре с Морой я написал немало, однако кое о чем умолчал: пришлось, так как в опущенных местах речь шла о материях столь личных (не для меня, для нее), что пересказывать это с моей стороны непорядочно. Тем не менее описание вышло чересчур рваным, и среди выпущенного имеется то, что следует поместить на бумагу.

– Бабушка, – сказала она, – то и дело твердит, как горько жить замужем и каким ужасом обернулись замужества для нее самой. Замужем она побывала пять раз и пережила мужей всех до единого. Отец папки из них даже не последний. Послушать ее рассказы, так замужество – просто жуть, а вдовство еще хуже, но я-то понимаю: она все это говорит, полагая, что мне замужем не бывать никогда, и не хочет, чтоб я горевала… однако мне все равно горько.

– Семейным парам, Мора, горестей в жизни хватает с избытком, – сказал я в ответ. – Как и холостякам. Однако и в том и в другом положении имеется немало радостей, а если так, что толку винить во всем – или, наоборот, восхвалять – брак либо одиночество?

Собственные рассуждения заставили меня вспомнить о майтере Мяте, однако о ней я не упомянул ни словом.

– А я хочу выйти замуж.

– Вот как? Вправду?

– Да, и как можно скорее. За того, кто полюбит меня на всю жизнь.

– Хор-рошая девочка! – заметил Орев.

– Тебя любят и отец с бабушкой, однако ты винишь их в том, что несчастна.

Стоило мне напомнить об этом, Мора на время умолкла, а я, видя, что она задумалась, не спешил нарушать молчание.

– Если б я сильней походила на других девчонок, девчонок из поселения, то и нравилась бы им больше.

– А может, и меньше. Живи ты здесь, в поселении, рядом с ними, твой рост и сила, неторопливая речь при остром уме, а после, когда подрастешь, и внушительное, чувственное лицо смущали бы их буквально на каждом шагу. Я пришелся по сердцу твоему отцу, и посему все местные поселенцы держатся со мною почтительно, но… Уважали б они меня в той же мере, если бы я родился где-нибудь в трех улицах отсюда?

Мора отрицательно покачала головой.

– Тебе кажется, что жизнь обошлась с тобой несправедливо. Нет, это не вопрос. Мою правоту подтверждает все сказанное тобой нынче утром. Знаю, твоя мать погибла, оставив тебя совсем крохой, а это тяжелая, крайне тяжелая утрата. В этом смысле я тебе искренне, глубочайше сочувствую. Однако во всех остальных отношениях твоя участь гораздо лучше средней.

– Я с этим не согласна!

– Естественно, не согласна. С этим не соглашается почти никто. Скажи, Мора, что, по-твоему, честно?

– Чтоб все были равны.

– Все и сейчас равны меж собой. Будь добра, послушай меня внимательно, а не захочешь, можешь встать да уйти. Прошлым вечером кто-то сказал, что бегаешь ты быстрее всех прочих девочек и всегда побеждаешь, когда у вас в палестре бегают наперегонки. А говорила об этом, по-моему, Фава…

– Др-рянь твар-р-рь! Сквер-рная! – вставил Орев.

– …сама бегающая из рук вон плохо.

– Бегать она не может вообще, – поправила меня Мора. – У нее что-то с ногами, и потому от состязаний она освобождена.

– Честны ли ваши состязания и вправду ли ты их выигрываешь?

Мора кивнула.

– А отчего же они честны?

– Все начинают с одной черты.

– Да, но одни девочки бегают быстрее других, а значит, выигрывают наверняка. Представь, насколько бесчестным все это кажется проигравшим! Нет, Мора, в жизни есть лишь одно правило, и каждый подчинен ему в равной мере – и я, и все девочки из вашей палестры, и даже Фава. Правило это гласит: каждый из нас вправе пользоваться всем, чем одарен. Твой отец одарен ростом, силой, острым умом и добротой. Всем этим он пользуется по праву, а те, кому от этого хуже, не вправе сетовать: ведь твой отец играет согласно правилу.

– Папка беднякам помогает.

– Человек… Хор-роший!

Я согласно кивнул.

– Нисколько не удивлен. Некоторые возмущаются этим, негодуют, однако он помогает им все равно.

Глаза Моры слегка округлились.

– А ты откуда об этом знаешь?

– Некоторые, когда им больно, готовы бить в любую цель, подвернувшуюся под горячую руку, только и всего. Если ты этого еще не усвоила, то вскоре усвоишь. Как и все мы.

– А я… я тоже так делала?

– Суди сама, Мора. Одно время мне довелось быть судьей, но здесь-то я не судья. Прежде чем начать разговор о серьезном –