мы с женой сочиняли книгу о Шелке, мне ни разу не доводилось просидеть за работой столь долго без перерывов на отдых либо помех и исписать за раз такую уйму страниц.

С той минуты, как к нам, точно снег на голову свалившись, ворвался Орев, почти ничего примечательного не произошло, однако я получил два письма. Моего друга лавочника (кстати, надо бы придумать, как расплатиться с ним за позаимствованную бумагу) сей факт привел в восхищение.

– Письма, – силясь скрыть удовольствие, объявил он, – верный признак человека достойного. Достойного и просвещенного.

Коснуться пером бумаги, не оставив в его кармане крохотных квадратиков серебра, называемых здесь «дольками», или «дольками карточек», в Бланко не мог никто, о чем он был прекрасно осведомлен. Что ж, раз уж я начал эту бессвязную повесть о путешествии обратно в Круговорот с переписанного по памяти послания из Пахароку, помещу здесь и эту пару писем.

Двое юношей, только что прошедших мимо витрины с громадными псами на поводках, отсалютовали, увидев меня за стеклом в круглом оконном проеме. За спинами их, накрест переброшенные через плечо, висели пулевые ружья – помнится, на тот же манер носили оружие наши гаонские штурмовики. Стоило отсалютовать им в ответ, я вмиг, не бормоча никаких заклинаний, не принеся в дар Фельксиопе даже самой захудалой мартышки, вновь сделался прежним мальчишкой пятнадцати лет, однако отнюдь не самым младшим из Добровольцев Генералиссимы Мяты. Некогда ставший штурмовиком остается штурмовиком на всю жизнь. Вне всяких сомнений, примерно то же самое – быть может, даже в куда большей степени – чувствовал и Паук. Следовало бы написать об этом хоть что-нибудь в нашей книге, но поздно: сделанного не воротишь.

Грядет война… война не только для Бланко, но и для меня. Дабы воздать себе должное: оставляя Вечерню в той милой лодочке у берега Нади, я даже не думал скрыться от них навсегда. Ну на неделю… может, дней этак на десять, хотя в то время рассчитывал на куда более долгий срок. Что ж, ладно. Биться с ними мне не впервой, а вместо пулевого ружья и черного меча при мне азот Гиацинт. Пускай поостерегутся.

* * *

Выше мне, совсем как в Гаоне, пришлось начертать три круговорота. Нет, не потому, что я отходил куда-то, либо уснул, либо тешил плоть с какой-нибудь женщиной. На сей раз я просто-напросто, на часок прервав труд, играл с Оревом да боролся с собственной совестью. Но вот часы отбили наступившую и миновавшую полночь, и…

Многим ли я обязан моему демоническому сыну? Что именно ему должен? Поклялся никому не рассказывать и не расскажу, но что означает «рассказывать»? Сняв с двери толстенный засов, выйдя на улицу, остановив первого встречного и объяснив ему все, как хотелось бы, клятву я, вне всяких сомнений, нарушу. Но что, если написать обо всем здесь? Кто когда-либо станет читать мою писанину?

Из рук вон неаккуратно свернутое письмо Фавы скрепляла печать с нечетким, размазанным изображением цветка. Будь это в Новом Вироне, цветок наверняка оказался бы ее «соименником», а здесь… даже не знаю. Широкие лепестки, короткий стебель, и все это крайне скверно оттиснуто на розовом воске. Ясное дело, доверить такое бедняжке Море она не могла…

Говорят, она учится с Морой в палестре, причем учится просто блестяще. Что ж, этого и следовало ожидать, однако чистописание ей наверняка не дается, если, конечно, она не измыслила какого-нибудь непредставимого, невообразимого жульничества. Для родных Моры обе они, по-видимому, носят маски: Фава по определению превосходно успевает по всем предметам, а Мора по определению отстает, если не хуже того. Однако ж не так все просто. Если я хоть сколько-нибудь разбираюсь в женских характерах, Мора должна писать убористо и весьма, весьма аккуратно.

К бочке, служившей мне спальней, она явилась в простеньком платье, наверняка из нарядов, предназначенных для палестры, однако нацепила едва ли не все свои небогатые детские украшения и не забыла о духах. Что творилось у нее в голове, какие мысли побудили ее нарядиться для визита ко мне таким образом? Об этом мне остается только гадать.

Во-первых, платье. День в палестре был учебный, и, видимо, она сомневалась, что ей хватит духу пропустить классы. Вместо этого Мора рассчитывала разыскать меня быстро, а в палестру отправиться после. Таким образом, она не рисковала почти ничем – возможно, лишь схлопотать «птичку» за опоздание.

«Возможно»… любимое словцо патеры Шелка, отчего я и стараюсь его избегать. Какое, спрашивается, право имею я подражать Шелку в речи? Наверное, никакого… хотя стараюсь же подражать ему во множестве прочих отношений – прежде всего, в образе мыслей. Можно ли мыслить, как Шелк, не прибегая к его излюбленным выражениям? Правду сказать, действительно мысля, как Шелк, я задумался бы о сем много раньше. Сказать: буду-де следовать логике, – это пустые слова. Вот следовать логике – это все, если, конечно, действуешь с добрыми побуждениями.

Однако добрые побуждения не извиняют дурных поступков, как я и сказал Море. Надеюсь, я обошелся с нею не слишком строго, хотя строгость старался блюсти… знаю ведь, что ей, бедняжке, по сути, еще ребенку, довелось пережить.

– О признании просить не стану, – сказал я, – поскольку для меня оно не так уж важно. Правоту мою ты осознаешь наверняка, и этого вполне довольно.

Мора серьезно, без тени улыбки кивнув, уселась на голой земле перед бочкой, скрестила ноги, одернула на коленях подол чистенького голубого платьица. За разговором нас видели с полдюжины человек. Что они, интересно, о нас подумали?

– Созревание – дело сугубо индивидуальное. Одни могут созревать лет в одиннадцать, а у некоторых, у считаных единиц, дело затягивается до восемнадцати с лишним. Как правило, чем человек крупнее, тем дольше ждать.

Тут я сделал паузу, давая ей время осмыслить услышанное.

– Говоря о величине, я имею в виду не только рост, но и вес. Ты – девочка рослая и, по всему судя, – (так я избежал слова «возможно»), – об этом осведомлена. Быть может, даже чересчур хорошо. Кроме того, ты, как и я, толстовата. Я с этим стараюсь бороться, хотя и по иным причинам, но следовать моему примеру тебя вовсе не призываю. Если ты собою довольна…

Мора отрицательно покачала головой.

– В таком случае дело можно исправить. Преуспеешь – станешь женщиной раньше. О том, что значит стать женщиной, лучше поговори с бабушкой. Начнутся кровотечения… и, будучи не готовой к этому, ты можешь изрядно встревожиться.

Мора кивнула.

– Ты вправду думаешь, будто когда-нибудь я могу?..

Оборвав фразу на полуслове, она