– вначале в ладони, затем в чистый, чересчур крохотный носовой платок, извлеченный из кармана платья.

– Однажды Крайт, – продолжил я, когда ее плечи перестали вздрагивать, – ингум, которого я полюбил как сына, сказал, что мы для них – дойный скот. Это неправда, но на Зеленом ингуми попробовали воплотить сие в жизнь… только не очень-то получилось. Мы доим, а когда нужно, и режем коров, но не задаиваем же их от жадности насмерть! Прошлым вечером кто-то спрашивал, отчего я решил рассказать именно ту, рассказанную мною историю…

Мора утерла щеки платком, но, обнаружив, что толку от этого мало, пустила в ход рукав платья.

– Фава это была. А историю ты рассказал, чтоб она поняла, что тебе о ней все известно.

– Вовсе нет, поскольку в то время я еще сомневался. Рассказал я ее – по крайней мере, отчасти – с тем, чтоб проверить, не подозревает ли Фаву кто-либо кроме меня.

Мора отрицательно покачала головой.

– Да, ты права. Никто больше ее не подозревал. Судя по выражению лиц, ты знала все, причем с ведома Фавы, но ни отец твой, ни бабушка, которую твоя подруга Фава медленно, но верно подталкивает к могиле, не заподозрили в ней известного нам с тобой существа до сих пор.

Прежде Мора уже переходила на шепот, но на сей раз ее голос зазвучал тише шепота – так тихо, что я не уверен, верно ли расслышал ее слова. По-моему, она прошептала:

– Теперь я останусь совсем одна.

– В жизни есть вещи гораздо хуже одиночества, Мора, – как можно мягче откликнулся я. – Нечто из их числа в эту минуту переживаешь ты.

Стоило написать это, и мне тут же сделалось очевидно: вот отчего Иносущий, когда я в полном одиночестве на борту шлюпа молился хоть о каком-нибудь обществе, послал ко мне кожешкура! Пожелал, чтобы я убедился на опыте, что одиночество – отнюдь не худшее из зол, а после сумел объяснить это Море…

Как одиноко, должно быть, живется богам!

Когда Крайт лежал при смерти среди джунглей, я подставил ему плечо и сказал: пусть, дескать, выпьет моей крови, если она придаст ему сил или хотя бы облегчит предсмертные муки.

– Твоей кровью я не питался ни разу и не стану сейчас.

– Знаю, знаю…

В тот миг мои глаза переполнились слезами в той же мере, что и глаза бедняжки Моры нынче днем, а чувствовал я себя крайне глупо.

– Ты от этого только ослабнешь, – пояснил он, – а у меня сил не прибавится.

Тут мне и вспомнилось, что Кетцаль досыта, до отвала напился крови, перед тем как его подстрелила одна из штурмовиков Сийюф, но тем не менее умер спустя около двух дней.

– Знаешь, Бивень, отчего мы пьем кровь?

– Вам же нужно питаться.

Сколько мне помнится, так я ему и ответил, прибавив еще что-то насчет короткого пищеварительного тракта. Возможно, сказал также, что пища необходима всякому живому существу, пусть даже созданному всего-навсего из воздуха да солнечного света… да, кажется, так и было.

– Той ночью, когда мы познакомились, я выпил крови твоего гуса.

– Помню, как же.

– Она превратила меня в зверя до следующей, новой кормежки. Мы пьем вашу кровь, чтоб причаститься к вашей жизни. Чтоб разделять ваши чувства.

– Так пей, – предложил я, снова подставив ему плечо.

Кончики его пальцев скользнули по коже, оставив на ней тонкие кроваво-алые линии, тут же заплакавшие кроваво-алыми слезами.

– Есть и еще причина. Поклянись. Поклянись сейчас же не рассказывать о ней никому другому, если я тебе все объясню.

Я и пообещал не рассказывать. Как именно выразился, теперь уже не припомню.

– Нет, поклянись… поклянись…

Чтобы расслышать хоть что-нибудь, пришлось придвинуться ближе прежнего, склонить ухо к самым его губам.

– Мне нужно, отец… нужно рассказать тебе об этом, и тогда я смогу умереть. Поклянись.

И я поклялся. Клятве этой научил меня Шелк на борту воздушного корабля. Помещать ее здесь не стану.

Крайт начал рассказ, и толковали мы с ним, пока я не понял, в чем состоит секрет и что произошло почти двадцать лет тому назад, а после Крайт, убедившись, что мне все ясно, стиснул мою ладонь, попросил о благословении, и я благословил его перед смертью. Лицо его я до боли отчетливо помню по сию пору: казалось, на моих глазах умирает Жила, принужденный неким обезумевшим божеством спрятать лицо под маской змеи: да, видел я змеиную морду, однако сердцем чувствовал за ней человеческое лицо.

В миг его расставания с жизнью мне почудилось, будто могучие деревья склонились над Крайтом подобно мне самому – будто он в некотором смысле их сын, точно так же, как в некотором смысле мой. Обвившие их лианы казались женщинами – недобрыми, порочными женщинами в зеленых платьях, с узорами из серых и пурпурных мотыльков на бурых плечах, с пламенеющими в волосах орхидеями. В изумлении подняв взгляд, я обнаружил вокруг лишь цветы да ползучие стебли, услышал лишь печальные клики цветастых, яркоперых птиц, порхавших от дерева к дереву, но стоило мне опустить глаза, нас с Крайтом вновь окружили женщины в зеленых платьях об руку со звероподобными исполинами, скорбящие об усопшем вместе со мной.

Знаю, Жила: ты, если когда-либо прочтешь мою повесть, этому не поверишь. Для впечатлений, противоречащих тому, что ты считаешь простой истиной, у тебя нет ничего, кроме пренебрежения. Однако у тебя свои истины, у меня свои, а у твоей матери свои, не обязательно схожие с твоими. Как-то раз наблюдал я за мышью, спешившей через одну из комнат дворца, предоставленного мне, в то время Раджану Гаонскому, для жительства. Мыши та комната с множеством мягких подушек, пушистыми коврами и инкрустированным слоновой костью рабочим столом, вне всяких сомнений, казалась дикими дебрями, джунглями… Быть может, в то время как Крайт лежал при смерти, Иносущий позволил мне до определенной степени проникнуться его образом мыслей, увидеть джунгли Зеленого такими же, какими видел их сам Крайт?

В том виде, в каком их являла его глазам наша кровь…

Той, изначальной остроты прозрение, постигшее меня в миг смерти Крайта, больше не достигало, однако в какой-то мере сопутствовало мне все время, проведенное на Зеленом. Знаю, ты тамошних джунглей боялся. Я порой тоже, и все-таки… все-таки как же они прекрасны – и шапки мхов, и ожерелья капели! Стволы могучих деревьев тянутся ввысь, точно колонны, но какой зодчий способен создать нам колоннаду, подобную этим деревьям, миллионам миллионов лесных титанов, независимых, деспотичных, древних, величественных?

* * *

Написав последние строки, я задул лампу,