холодный и неприятный смех». Он — домашний тиран. Он держит в страхе свою дочь, княжну Марью, угнетает ее и не позволяет от себя отдалиться. Из-за него она не выходит замуж. Он приходит в ярость оттого, что сын хочет жениться на Наташе, и встречает ее крайне недружелюбно — в халате и колпаке, с неприятными замечаниями, — так что она, оскорбленная, уходит. С возрастом он остается крепким, теряет лишь один зуб, но всё больше раздражается, скептически относится к происходящему в мире. Когда он немного заболевает, то обвиняет дочь в том, что она нарочно его злит. Андрей встает на сторону сестры; поначалу старик озадачен, он кажется смущенным, а потом взрывается: «Вон отсюда! Чтобы больше здесь не появлялся!» Его рассудок слабеет. Он попадает под влияние гувернантки, мадемуазель Бурьен, становится капризным. На восемь дней запирается в своем кабинете, потом возвращается к постройкам и садам. Он обижается на мадемуазель Бурьен и на свою дочь. Притворяется, что войны нет. Вечно занят, спит мало, постоянно меняет места ночлегов. Хотя враг уже у Днепра, он утверждает, что тот не пересечет Неман. Он всё меньше считается с реальностью. Сын присылает тревожное письмо, а он утверждает, будто это известие о поражении французов. Потом перечитывает — и вдруг осознает опасность: велит дочери уехать, устраивает ей бурную сцену, когда та отказывается, хотя в глубине души счастлив, что она остается. Когда приходят французы, он одевается в полный мундир со всеми орденами, чтобы предстать перед главнокомандующим. Но по дороге у него случается удар правой стороны: паралич разбивает его на три недели. Он страдает, тщетно пытается говорить. Умиленный заботой дочери, он гладит ее по волосам. Ему удается прошептать: «Спасибо за всё». Он просит позвать сына, но вспоминает, что тот на войне. «Погибла Россия! Погубили!» — произносит он вполголоса, выражая этим погубили отвращение к эпохе, которую не признает своей. И он рыдает. Затем успокаивается и вскоре умирает, оставив на кровати иссохший трупик.

Выживший: в глазах других это человек, которому отсрочили смерть. Но видит ли он себя таковым? Как он ощущает близость своего конца?

Социальный контекст влияет на отношение старика к смерти. В одних обществах на смерть населения взирают с равнодушием — из-за физической нищеты или потому, что обстоятельства отбивают охоту жить: тогда смерть никого не ставит в тупик. В других старость сопровождается ритуалом, придающим смерти такую ценность, что она становится желанной, — хотя находятся и те, кто стремится ей воспротивиться. В традиционных обществах, где отец ожидает, что потомки продолжат его дело, и в современных индустриальных обществах ее облик не один и тот же. Тем не менее в смерти есть нечто трансисторическое: уничтожая наш организм, она разрушает и бытие мире[224]. От Античности до наших дней сохраняются постоянные черты в свидетельствах, описывающих отношение стариков к смерти.

Это отношение варьируется в зависимости от возраста. Ребенка потрясает откровение смерти. Юноша ненавидит саму мысль о ней, хотя не кто другой, как он, чаще других способен встретить ее свободно. Он восстает, если у него отнимают жизнь. Но нередко он не колеблется, рискует ею, отдает ее. Связано это с тем, что он придает ей большую ценность, направляя к чему-то, превосходящему ее саму; его любовь к жизни соткана из щедрости, которая может привести к самопожертвованию. Взрослый осторожничает. Он отчужден в своих интересах, и именно через них он отказывается исчезать: что станет с его семьей, имуществом, делами? Он редко думает о своей кончине, оттого что поглощен делами, но избегает рисков и внимательно следит за здоровьем.

Для старика смерть уже не является неким всеобщим и отвлеченным роком: это нечто близящееся и личное. «Да, мысль о бессрочной концессии на жизнь — это заблуждение, в котором живет большинство людей, в котором и я сам жил до сих пор, — больше не имеет власти надо мной», — пишет Эдмон де Гонкур в своем «Дневнике» 17 августа 1889 года. Всякий старик знает, что вскоре умрет. Но что, в таком случае, значит знать? Обратим внимание на отрицательную форму выражения Гонкура: он больше не полагает себя бессмертным. Но как можно полагать себя смертным?

Смерть принадлежит к той категории, которую Сартр называет «неосуществимым», к ней же мы отнесли и старость; для-себя не может ни достичь ее, ни устремиться к ней; она — внешняя граница моих возможностей, а не моя собственная возможность. Я умру для других, но не для себя: в моем бытии смертным является другой. Я осознаю свою смертность — как и свою старость, — принимая точку зрения других в отношении меня. Это знание, следовательно, абстрактно, оно общее, наложенное извне. Моя «смертность» не является предметом никакого внутреннего опыта. Я ее не игнорирую; я учитываю ее практически — в своих планах, в своих решениях, поскольку отношусь к себе как к другому. Но я не проживаю ее. Я могу пытаться подступиться к ней через фантазмы, воображать свое мертвое тело, похоронную церемонию. Я могу мечтать об отсутствии себя — но это всё еще я, грезящая об этом. Смерть преследует меня в самом сердце моих проектов, как их неизбежная изнанка; но я никогда ее не осуществлю; я не осуществляю своего положения смертного существа.

Так же как и это неосуществимое — в виде старости — может быть прожито по-разному, его отношение к другому, столь же неосуществимому, — к смерти — не определено заранее. Каждый человек выбирает его в зависимости от целостности своей ситуации и прежних жизненных установок. Старик, который чувствует себя еще очень молодым, будет столь же возмущен близостью смерти, сколь и сорокалетний, узнавший о неизлечимой болезни. Сам он не изменился; его жизненная энергия, интерес к миру остались нетронутыми; и вот извне сообщается, что ему осталось жить лишь десяток лет! Казанова, не выносивший, когда его называли стариком, несмотря на свою печаль, одиночество и упадок, оставался страстно любопытным по отношению к будущему. «О смерть! жестокая смерть! — писал он в 70 лет. — Смерть — это чудовище, которое выгоняет с великой сцены внимательного зрителя прежде, чем закончится спектакль, который его безмерно увлекает. Уже одного этого достаточно, чтобы ее возненавидеть». В те же 70 лет Уэллс — еще до начала войны 1940 года — сравнивал себя с ребенком, которому только что подарили прекрасные игрушки и тут же отправили спать: «Мне совсем не хочется убирать игрушки. Я ненавижу саму мысль о том, что мне нужно уйти». Даже если человек осознает свой возраст, пока он вовлечен в какое-либо дело, он ненавидит смерть, поскольку та