у меня больше нет ног». И всё же он утверждал, что работа по-прежнему дарит ему «радость юноши». Он написал книгу о Моне. Уязвленный «Мемориаль» («Mémorial»), опубликованным в апреле 1929 года — через три недели после смерти Фоша — и содержавшим выпад против него, Клемансо ответил книгой «Величие и нищета победы». Эти нападки глубоко его задели: «Я в особенности сержусь на него[221] за то, что он не дал мне завершить свои дни в скромной гордости молчания, которое было для меня величайшей и самой сокровенной радостью». Тем не менее он оглядывался на свое прошлое с удовлетворением: «У меня было всё… всё, что может быть у человека… Я жил в самые великие часы, какие только может пережить человек на земле! Когда переживаешь перемирие — мои дети!..» До конца он сохранял поразительную живость. И лишь накануне своей смерти он прошепчет: «Старею. Цепляюсь за жизнь вялыми пальцами».

Эта крепкая старость Клемансо поразительно контрастирует со старостью Черчилля, хотя между ними существует и множество удивительных сходств. Призванный к власти в 1940 году в возрасте 66 лет, Черчилль — подобно Клемансо — в момент победы был воспринят как спаситель своей страны и пользовался огромной популярностью. Однако он, как и Клемансо, был отстранен от власти сразу же после войны. Только вот его биологическая судьба оказалась совсем иной.

В 1940-м Черчилль был встречен как человек, посланный провидением: вся страна требовала, чтобы ему доверили власть. За его спиной уже была долгая карьера парламентария и министра. Именно благодаря его пребыванию во главе адмиралтейства в 1911-м британский флот приобрел свою мощь. Когда в 1930 году поражение консервативной партии привело к отставке кабинета Болдуина, Черчилль, занимавший тогда пост канцлера казначейства, утратил свое министерское кресло. В течение десяти лет он был отстранен от власти. Тем не менее он произнес ряд ярких речей и одним из первых осознал всю серьезность нацистской угрозы. Уже в 1936-м, выступая перед комитетом по международным делам консервативной партии, он призывал к использованию Лиги Наций против Германии. Пресса широко распространила его заявления. Он начал кампанию за перевооружение страны и впоследствии критиковал все уступки, сделанные Гитлеру. Его обвиняли в подстрекательстве к войне, но с началом военных действий он предстал как пророк, к которому преступно не прислушались. Лондон был увешан афишами с призывом: «Уинстона — к власти!» Чемберлен назначил его главой Адмиралтейства. После вторжения немцев в Бельгию 10 мая 1940 года Чемберлен подал в отставку, и Черчилль возглавил коалиционное правительство. Тогда он произнес свою знаменитую речь: «Я вам предлагаю только кровь, труд, слезы и пот». Ему было 66 лет.

В годы войны он исполнял обязанности, которые сгодились бы для трех человек. Он вставал в 8 утра, работал до обеда, затем спал час и снова трудился до 2 или 3 часов ночи. С декабря 1943 года здоровье стало его подводить: он серьезно заболел в Карфагене и с тех пор уже не был прежним. Его врач, доктор Жак Моран, день за днем записывал в дневнике этот трогательный бой с физическим упадком и немощью. 22 сентября 1944 года — Черчиллю тогда было 70 — он говорил: «С головой всё в порядке. Но я ужасно устал. У меня отчетливое ощущение, что моя миссия завершена. Было что сказать — теперь уже нет. Всё, что остается, — это звать на бой с проклятыми социалистами». Он был захвачен прошлым. В письме генералу Скоби он писал: «Мы должны удержать Афины. Это будет ваш подвиг — сделать это без кровопролития, если возможно, но и с кровью, если нужно». Комментируя эти указания в 1953-м, он признался, что тогда вспомнил слова Бальфура, обращенные к британским властям в Ирландии: «Не колеблясь, открывайте огонь». И добавил: «Этот далекий эпизод преследовал меня тогда». Возможно, он сослался на это воспоминание с целью оправдаться. Но факт остается фактом: он уже не так уверенно чувствовал себя в новых обстоятельствах. На Ялтинской конференции, правда, он твердо и ловко отстаивал британские интересы, и уступки Сталину были вызваны не его слабостью. Но его здоровье продолжало ухудшаться. Работоспособность снижалась. Он стал многословен и болтлив, раздражая членов кабинета. Он всегда был слишком погружен в собственные идеи, чтобы интересоваться чужими. Но с годами эта изоляция лишь усилилась. Он более не был способен следовать за чужой мыслью. И он начал терять чувство реальности. Ошеломленный овациями на улицах Лондона и в палате общин, он был уверен, что консерваторы выиграют выборы. В 1945-м он с воодушевлением включился в предвыборную кампанию, но не удосужился представить внятную программу. Он ограничивался предсказаниями катастроф, к которым приведет правление лейбористов: по его словам, это будет этатистский и полицейский режим. Такие выпады против людей, с которыми он бок о бок провел всю войну, насторожили избирателей. Возник вопрос: а не окажется ли воинственная натура Черчилля, столь ценная в военное время, вредной в мирное? Центральный аппарат партии, пребывавший в спячке с 1940 года, утратил связь с массами. Зато лейбористы предложили привлекательную программу: социальные гарантии, полную занятость, доступные цены, национализацию ряда отраслей. Их агитация была безупречной. Люди переговаривались: «У лейбористов есть программа, а у консерваторов — фотография Черчилля».

Победа лейбористов была сокрушительной, и Черчиллю пришлось уйти в отставку. Это стало для него тяжелым ударом: «Избиратели Великобритании отправили меня в отставку и лишили всякого участия в управлении делами», — напишет он позднее. Он не выносил ощущения «безделья» и впал в меланхолию. Когда ему предложили устроить лекционное турне, он ответил: «Я отказываюсь быть выставленным напоказ, как бывший племенной бык, престиж которого держится только на прошлых заслугах». Он сохранил свое место в парламенте, но на некоторое время исчез из активной политики. Уединившись в деревне, он занялся живописью и начал писать мемуары (значительно уступающие его трудам о Первой мировой войне, где роль помощников была куда ощутимее). Затем он возглавил оппозицию и вновь стал активно посещать заседания палаты общин, яростно критикуя экономические меры правительства, особенно его политику деколонизации. Его резкость смущала соратников, и многие из них надеялись, что он уйдет. В 1949-м у него случился легкий инсульт, он частично оглох, начала ослабевать память, он с трудом передвигался. «Я на исходе», — признавался он. Его огорчало исчезновение прежних обычаев — например, выезда короля в упряжке из восьми белых лошадей. После девальвации фунта парламент был распущен, и на выборах лейбористы потеряли 95 мест. Аттли остался премьер-министром, но Черчилль предчувствовал реванш и выступал с яркими речами в палате. В 1951-м, после иранского кризиса и ряда забастовок, парламент вновь распустили — и на этот раз победу одержали тори. Черчилль вновь стал