вместе. Он всегда окружал ее и, собственно, был ее запахом. Присущая только ей воздушная ароматическая оболочка. Воссоздать его в своих более поздних холостяцких жилищах у него не получилось, хотя он и пытался. Думал, может, тоска пропадет? А, все напрасно... Но теперь, услышав этот запах, он испытал волнение.

Перед ним была квадратная комната средних размеров. Два окна – плотные шторы задернуты. Туалетный столик в углу, зеркала, горит настольная лампа, бросает мягкий желтый свет на внутреннее убранство. В комнате беспорядок, повсюду разбросаны предметы обихода, платья, шляпки и тому подобное. Даже странно. Для Варвары такое абсолютно не типично, она, помнится, за чистотой следила. Но, может, как раз Лили это свойственно? Он с напряженным любопытством вглядывался в обстановку. Возникла шальная мысль, что здесь и сейчас он может увидеть нечто, что откроет ему все тайны Варвары. И теперь – Лили. Не случилось.

В коридоре послышались голоса, раздались приближающиеся шаги. Единственным местом, где можно было в комнате спрятаться, хотя бы на время, была ширма слева от двери. Едва Сан Саныч шагнул за нее, как в следующую секунду замок заскрежетал, и дверь раскрылась.

– После, после! – сказала кому-то Лили хриплым, едва узнаваемым, но все же ее, родным, голосом. Дверь закрылась, как шлюз, качнув воздух в замкнутом объеме и отсекая коридорный шум. Было слышно, как в наступившей тишине Лили глубоко вздохнула, прошлась по уборной, потом заскрипело кресло, она села. И в следующий миг дверь вновь нараспашку:

– Лили! Лили, голубушка! – восторженно закричал кто-то баритоном. – Ты была сегодня великолепна, божественна! Дай я тебя обниму!

– Ах, Томас! Оставь меня в покое, пожалуйста! – отвечала Лили довольно жестко. – Потом обнимашки, потом! Я так устала, что не могу ни улыбаться, ни думать хорошее. Прости!

– Ухожу, ухожу! Позволь только ручку поцеловать! – звук поцелуя. – Отдыхай, радость моя! Только не забудь, что скоро банкет.

– Никаких банкетов!

– Лили! Это очень важно! Ты же знаешь, кто там будет!

– Ну, и кто там будет?

– Наш новый покровитель! Это очень важно, дорогая, очень!

– Вот, черт! Ну, хорошо, хорошо, посмотрим! Но сейчас, умоляю, оставь меня! Мне просто необходимо успокоиться!

– Так отдыхай! Времени еще полно, целых два часа, почти. Я распоряжусь, чтоб тебя не беспокоили. Где твой гвардеец, твой Бета, кстати? Куда он подевался?

– Никуда он не делся. Скоро будет...

Гвардеец, подхватил подполковник, что еще за гвардеец? Что за Бета? И, черт возьми, что за покровитель? Он нахмурился. Услышанное совершенно ему не понравилось, совершенно. Единственным гвардейцем, достойным Лили, которого он знал, был он сам. Ну-ну, посмотрим, что тут за гвардейцы, подумал он мстительно. Раз-бе-рем-ся!

Томас вышел вон, плотно прикрыв за собой дверь, в комнате воцарилась тишина. Сан Саныч стоял за ширмой, затаив дыхание. Выждав какое-то время, он осторожно выглянул.

Лили сидела за туалетным столиком и, медленными движениями оглаживая лицо большой кистью для пудры, вглядывалась в темный омут зеркала. И взгляд ее, и она сама, были где-то там, далеко-далеко, в неведомой глубине. Лишь бледное ее отражение скользило по зеркальной поверхности. Он узнавал и не узнавал ее.

Как ни был он осторожен, как ни мимолетно было его движение, Лили уловила его – мгновенное дрожание тени.

– А, ты уже здесь... – сказала, не оборачиваясь и ничуть не испугавшись. Еще мгновение она продолжала обмахиваться кисточкой, и вдруг уронила ее и резко обернувшись, воскликнула: – Ты?!

Сан Саныч, застигнутый и раскрытый, на шаг выступил из-за ширмы и коротко развел руками. Мол, я, приходится признать. Увидев, как глаза Лили расширяются до размеров зеркал за ее спиной и в том же темпе наполняются ужасом, он быстро подошел к ней и, обняв, прижал ее голову к себе. Почувствовал, как она холодна, и как мелко-мелко дрожит, и сам испугался чего-то и тоже задрожал. Но это было такое, нервное.

– Тихо, тихо, – успокаивал он ее и себя заодно. – Тихо...

Показалось, что обнимает нечто ускользающее, призрачное – и от этого чувства испугался еще больше.

– Я чувствовала, – повторяла Лили, едва шевеля губами, – чувствовала что-то необычное. И я видела тебя, возле сцены. Это был ты? Подумала, что привиделось. И все же это был ты! Ты? Теплый...

В этот момент снова распахнулась дверь, и, стукнув в нее костяшками пальцев, в уборную стремительно вошел мужчина. Высокий, сильный, мужественного вида и, чего уж там, красивый. К тому же в безупречно сшитом смокинге, в ослепительной белоснежной сорочке и в галстуке бабочке. Костюм сидел на нем идеально, как лакировка на рояле – ни единой лишней складки.

Да он просто Джеймс Бонд, оценил вошедшего подполковник и невольно им залюбовался. Кого-то он еще ему напоминал, но сразу так не вспоминалось.

Увидев в комнате постороннего, да еще в довольно двусмысленном положении, вошедший замер на пороге, а потом неуловимым движением расстегнул смокинг. Сан Саныч понял, что дальше он либо выхватит пистолет, либо бросится на него. И то, и другое предотвратить было практически невозможно.

А он хорош, подумал Доманский. Тут его будто в плечо толкнули, он быстро глянул в зеркало, потом на незнакомца, потом снова в зеркало – и несколько засомневался в реальности происходящего: и там и там он видел одно лицо.

– А, Бета, вот и ты! – высвободившись из объятий Сан Саныча, приветствовала Лили Бонда. – Что ж, знакомься: это Альфа. Я тебе говорила, я предупреждала, что однажды он явится сюда, а ты не верил.

– Он тебе угрожает? – спросил Бета.

– Нет-нет, не беспокойся. Все хорошо. И, знаешь что? Ты, пожалуй, оставь нас, нам с Альфой, очевидно, надо поговорить. Посиди пока в баре, хорошо? Потом придешь за мной.

Бета твердо, без сантиментов, посмотрел прямо в глаза Сан Санычу, сколько и как надо посмотрел, потом коротко кивнул Лили, сказал: «Хорошо», – и вышел.

– И все-таки – Лили? – спросил подполковник.

– Как и было сказано.

– Помню... Но ты, похоже, не слишком рада меня видеть, – сказал с укоризной он. – А я ведь искал тебя.

Лили горько усмехнулась.

– Все изменилось, Саша, все изменилось. И даже больше, чем все. Ты садись, садись. Переложи это все куда-нибудь, да хоть на пол сбрось, и садись.

Сан Саныч освободил кресло от наваленной на него одежды, и сел, окунулся глубоко.

– Да, – сказал, устроившись, – не так я представлял себе нашу