— Литве не нужны чужие земли, — заявил я. Этот ответ мы готовили ещё в лагере во время обсуждения встречи с Иоганном Сигизмундом, — наша задача, в первую голову, принудить короля Сигизмунда Польского к миру на наших условиях. Во-вторых, вернуть те земли, что были отторгнуты у Литвы после позорного сейма в Люблине.

— Но это же затронет интересы весьма серьёзных и богатых людей в Польше, — заметил курфюрст. — Вы уже стали врагами Вишневецких, а это безмерно богатая семья, которая теперь уж точно ополчится на вас. Однако, кроме них есть ещё Потоцкие и сам Жолкевский, пускай тот и в опале. Они все поднимут против вас оружие, даже если им король Сигизмунд не по нраву.

— У меня есть те, кто займёт их на какое-то время, — усмехнулся я.

Конечно же, Иоганн Сигизмунд в курсе того, что мне служит теперь полковник Лисовский, которого я могу спускать, как пса с поводка. Да, сейчас он со своими людьми всё ещё гоняет по лесам фальшивых лисовчиков, однако охота его, как будто, удачна, потому что нападения на фуражирские команды и разъезды по дороге почти не случались. Да и жалоб от однодворцев и застянковой шляхты стало намного меньше. Об этом известил меня оставшийся в Вильно Лев Сапега.

Казаков тоже не стоило сбрасывать со счетов. Они сейчас устраивают в тех землях, что через много лет назовут Украиной, такое, что и подумать страшно. Там война идёт настолько жестокая, что даже бывалые солдаты изумленным шепотом рассказывают о ней друг другу и находятся под впечатлением от этих событий. А уж удивить или ошеломить их очень непросто: они-то привыкли к войне семнадцатого столетия, и души их давно зачерствели. Но, при этом, рассказы о зверствах обеих сторон в войне на землях Вишневецких пронимают даже их.

— Желаете разорить тот край руками казаков и черни, — понимающе кивнул курфюрст, — а после придёте на дымящиеся развалины, как освободитель и добрый повелитель. Весьма умный план, вот только исполнители могут слишком легко выйти из-под контроля, и удержать их будет не в ваших силах.

— Эти земли ближе к коронным, — философски пожал плечами я, — дальше на их пути будут Замостье, Белз, Санок, Краков, наконец. Казаки пойдут в тот тучный край, а не в Литву, где им до самого Слуцка взять будет толком нечего.

— Разумно, — признал курфюрст. — Вы вообще весьма разумный человек, дорогой брат мой. И где же вы намерены встретить коронное войско?

— Теперь под Белостоком, — честно ответил я.

Из этого мы не делали секрета. Инженеры, нанятые Петром Веселовским, уже вовсю готовили город к осаде, превращая будущее поле боя в неприступную крепость. В первую очередь, они всю округу перерыли, выкопав как можно больше шанцев, чтобы поставить там пушки и затинщиков. Кавалерии, которой так славна была коронная армия, оставили очень мало места. Так, чтобы не было возможности нормально развернуться. Заставить врага воевать по своим правилам, и там, где ты выбрал — это едва ли не половина победы. И всё же загадывать не стоило. Коронное войско ещё способно преподнести не один крайне неприятный сюрприз. Я позабыл об этом в битве под Москвой и едва не лишился не только войска, но и головы, вырвавшись из боя с большим трудом.

— Мы не отдадим полякам больше ни пяди литовской земли, — продолжил я. — Дальше Белостока мы их не пустим.

— А после? — поинтересовался курфюрст. — Если вам удастся победить Сигизмунда, каковы ваши дальнейшие планы?

— Принуждение к миру, — повторил я. — Мы заставим его отказаться от решений Люблинского сейма и положим конец Речи Посполитой.

— Для этого, возможно, придётся Варшаву брать, — не без иронии заметил Иоганн Сигизмунд.

— Для этого у нас мало тяжёлых пушек, — признал я. — Однако если вы, дорогой брат, поделитесь ими, шансы взять её у нас появится. Конечно, если до этого дойдёт дело.

— Если дойдёт, — уклончиво ответил тот, — тогда и обсудим. Пока об этом говорить рано, как мне кажется, дорогой брат. Тем более, что мне и самому, быть может, придётся раскалывать такие орешки, как Данциг или Мальборк, а без тяжёлых пушек сделать это будет просто невозможно.

Я согласился с ним, однако про себя отметил, что просить пушки у курфюрста бесполезно. Дальше поставок мушкетов и замков к ним его союзнический долг вряд ли распространится. Но и это немало для литовской армии. И всё же, кроме оружия нам нужны люди, и я напомнил об этом курфюрсту.

— Нам не хватает толковой пехоты, брат мой, — сказал я. — Та, что есть, по большей части выбранцы, — я назвал их по-немецки Milizen — ополченцы, хотя с языка едва не сорвалось Volkssturm, вряд ли уместное в семнадцатом столетии, — их обучили приёмам работы с пикой, однако они вряд ли выстоят даже против лёгкой польской конницы, не говоря уж о панцирных казаках или гусарах.

— Гусары сомнут их в одну минуту, — согласился курфюрст, — если ваши ополченцы не разбегутся раньше.

— Верно, — признал горькую правду я. Самообман последнее, что может позволить себе правитель, даже rex minoris. — Поэтому мне и нужны несколько полков ландскнехтов, а к ним ещё бы сотню ветеранов-унтеров, которых я смог бы назначить в выбранецкие полки для укрепления дисциплины и боевого духа.

— У меня на счету каждый солдат, — завёл песню Иоганн Сигизмунд, — поэтому больше двух полков и двадцати унтеров выделить вам не смогу. Война в Королевской Пруссии для меня грозит обернуться цепью осад, а конница, как известно, на стены не лазит.

— Тогда, — ухватился я, — поделитесь ещё кирасирами или рейтарами, дорогой брат. Раз уж вам осаждать города, а мне биться с поляками в поле.

Тут курфюрст понял, что я поймал его за язык, и делать нечего: придётся делиться ещё и рейтарами, никуда не денешься. Кирасир, как лучшую ударную конницу, я от него не получу никогда. А вот рейтар он мне теперь практически вынужден будет выделить. Не меньше двух полков, иначе совсем не солидно будет.

— Три полка рейтар, — наконец, решился Иоганн Сигизмунд, — будут в вашем полном распоряжении завтра же. Вместе с двумя полками ландскнехтов.

— Благодарю вас, мой дорогой брат, — сердечно поблагодарил его я. — Вы вносите серьёзный вклад в наше общее дело, и я распоряжусь вашими людьми самым наилучшим образом.

— Постарайтесь вернуть мне их побольше, — вздохнул курфюрст, явно жалея о своей щедрости. Однако отказываться от собственных слов, значит совсем уронить себя, а этого он позволить себе не мог. Репутация для правителя — это всё.

— Могу заверить вас только в одном, — честно ответил я, — их погибнет