последний магистр крестоносцев решил, что его земля пропадёт без такого сильного сюзерена. Он был слаб тогда, но теперь слабы поляки, и мы должны вернуть себе немецкие земли. Они называют Данциг Гданьском, Торн — Торунью, Эльбинг — Эльблонгом, а Мальборк — Мариенбургом. Но хуже всего то, что поляки меж собой даже Кёнигсберг стали звать Кралевцом. — Курфюрст едва не сплюнул, выговаривая последнее слово. — Вы понимаете меня, генерал Оттенгартен. Им мало было ополячить таких же славян, как они сами, я про литву и русских, так они решили и за нас взяться. Желаете, чтобы дети ваши носили кунтуш и говорили по-польски, позабыв немецкий язык, генерал? И быть может, благодаря иезуитам, ещё и католиками стали?

Оттенгартен перекрестился и ничего не ответил. Перспективы, нарисованные курфюрстом, поразили его до глубины души.

— Вот против чего восстали литовские магнаты, — добавил курфюрст, — вот против чего станем сражаться и мы с вами, генерал Оттенгартен. Вот почему мы повернём на запад, и коли придётся, силой приведём под мою руку ту область, что сейчас называется Королевской Пруссией, соединив мои владения в единый домен. Сбросим польское ярмо и станем сами диктовать им условия. Закончится княжество, и из пепла этой войны восстанет королевство Пруссия.

Оттенгартен был потрясён словами курфюрста, но спорить не стал. Был он человек военный до мозга костей и понимал, что такое приказ. Раз правитель решил порвать с Польшей и стать самостоятельным, он пойдёт за ним. Ведь присягу он давал именно курфюрсту, а не польскому королю. Ну, а коли провалится вся авантюра, так и спрос будет только с правителя, а не с генерала, который только приказу следовал.

* * *

Мы с курфюрстом вошли в шатёр одновременно с разных сторон. Благо тот оказался достаточно велик, а конструкция его позволяла откинуть сразу оба клапана, избавляя нас с Иоганном Сигизмундом от глупой игры с пропусканием друг друга вперёд. С нашей стороны замерли рейтары Козигловы, с той, другой, стояли почти так же одетые прусские кирасиры. Меня сопровождал один только Ходкевич: несмотря на все просьбы и увещевания, Станислав Кишка остался в лагере. Рядом с курфюрстом шагал шикарно разодетый аристократ, которого гетман загодя представил как графа Вальдека. Однако и он, и Ходкевич молчали, они были лишь немыми свидетелями наших переговоров. Сейчас слово за нами, rex minoris, но dux maioris.

— Все наши договорённости, достигнутые на прошлой встрече, остаются в силе, брат мой, — первым делом после приветствий заявил курфюрст. — Я не собираюсь вторгаться в пределы Великого княжества Литовского в обмен на то, что ваши войска не войдут в область, называемую Королевской Пруссией. Там войну с Сигизмундом Польским вести буду я.

— А в той Пруссии, которую вы считаете своей, дорогой брат, — поинтересовался я у него с самым невинным видом, — вы уже достаточно навели порядок, чтобы не беспокоиться за тылы?

— Оберраты и города так испугались ваших побед, — рассмеялся он, — что дали мне денег даже больше, нежели я рассчитывал. Поэтому я нанял почти всех свободных офицеров. Конечно, тех, кто хоть чего-то стоил. И ландскнехтов собрал тоже едва ли не всех, кто готов был пойти воевать прямо сейчас. Как видите, у меня достаточно людей и пушек, чтобы привести в трепет оберратов и городских бургомистров не только в Княжеской Пруссии, но и в королевской.

— В таком случае, — заявил я, — мы должны договориться о поставках оружия. В первую очередь мушкетов и замков к ним из ваших арсеналов. Нам их нужно столько, сколько вы готовы нам предоставить.

О цене я тактично умолчал, недостойное это дело даже для rex minoris торговаться с братом-князем.

— Арсеналы ради вас я, конечно, опустошать не стану, — на удивление честно ответил Иоганн Сигизмунд, — однако, надеюсь, сумею поставить достаточно мушкетов и замков к ним, чтобы закрыть ваши потребности в огнестрельном оружии. Однако мы ушли от главного. Мы ведь не о мушкетах и замках к ним пришли говорить. Не так ли, мой любезный брат?

— Именно, брат мой, — кивнул в ответ я, понимая, что начинается самое сложное.

— Я уже сказал вам, дорогой брат, что намерен заняться Королевской Пруссией, — произнёс курфюрст, — чтобы объединить свои владения и сделать их настоящим королевством Пруссия.

— В этом я вам препятствовать никоим образом не намерен, — ответил я.

Нам же лучше, чем сильнее ослабнет Польша, а ни о какой Речи Посполитой сейчас и упоминать нет смысла, тем проще нам будет завоевать свободу для Литвы и добиться выгодных условий на грядущих переговорах с Сигизмундом. А чем сильнее будет свежеиспечённый сосед Польши, тем меньше она будет глядеть на восток, в сторону московских земель. Так утешал я себя, думая, что и на литовской земле служу отчизне, пускай и весьма необычным способом.

Новости же из Русского царства приходили одна мрачнее другой. Однако я от них отмахивался, старался не думать о тамошних делах и о том, что царственному дядюшке моему не долго, по всей видимости, носить шапку Мономаха. Если не поляки, как это было в той истории, которую я не переписал и помнил кое-что из учебников шестого или седьмого класса, так шведы до него доберутся. Причём руками московских бояр, которые давно уже у них чешутся сорвать с царя Василия венец и быстренько приморить или же в монахи постричь, чтобы уже и не думал о царстве.

Гнал я от себя и мысли о семье, причём гнал едва ли не сильнее, нежели думы о Родине и её судьбе. Александра ведь уже родить должна, вроде, насколько я понимаю. Ведь скоро год, как я пришёл в себя на смертном одре под пение патриарха Гермогена на каноне соборования. А значит сынишку, я вслед за супругой думал, что обязательно родится сын, мы заделали месяцев десять с лишним назад. Они сейчас под сенью монастыря в Суздале, где вроде бы тихо, и никто туда не лезет. Кому нужна разорённая вотчина Шуйских, где торчит один князь Иван-Пуговка, совершенно отставленный от дел старшими братьями? Но нельзя сейчас думать о маме, Александре и малыше. Никак нельзя. Ведь полезут в голову дурные мысли, что могу их больше и не увидеть. Их могут взять в заложники, чтобы вертеть великим князем Литовским, как флюгером. Нет! Прочь! Никаких мыслей о семье, иначе точно упущу нечто важное в разговоре с курфюрстом, а цена каждого слова сейчас слишком высока. И измеряется она не золотом, но кровью!

— Мне будет довольно вашего слова, брат мой, — кивнул курфюрст. — Однако вы знаете теперь о моих планах, хотелось бы иметь представление