курфюрст принял решение и отступать от него не собирается, какие бы аргументы ему ни приводили. Так что смысла дальше сотрясать воздух нет.

Дождались они, конечно, литовскую армию, которая сильно опередила гонцов из Варшавы. Полки конницы первыми подошли к месту, где встал лагерем курфюрст, однако быстро откатились назад. Вскоре милях в пяти от лагеря курфюрстовой армии начал расти второй, литовский, укреплённый стан. Конные разъезды то и дело встречали друг друга, при этом лёгкие всадники обеих армий лишь поглядывали друг на друга без приязни, однако сближаться отряды не спешили, и до стычек ни разу не дошло.

А спустя три дня после прибытия последних полков в литовский стан к лагерю курфюрстовой армии подъехала группа парламентёров. Возглавлял их офицер в литовском наряде, при нём драбант, одетый, конечно же, гайдуком, нёс белый флаг переговоров на длинном древке, а рядом скакал рослый трубач. Они остановились вне досягаемости пушек, которые Оттенгартен на всякий случай велел выкатить на окружавшие лагерь валы, и по сигналу офицера трубач выдул звонкие ноты.

— Впустить их, — велел курфюрст.

Именно этого он и ждал, к этому готовился. Теперь оставалось только принять окончательное решение. Поддержит ли он мятеж или же выступит на стороне сюзерена, польского короля. Оба варианта сулили определённые выгоды и несли свои риски. И какой же предпочтительней, Иоганн Сигизмунд пока не мог себе сказать. А ведь определиться нужно будет в самом скором времени.

* * *

Поход литовской армии к прусской границе ничем не отличался от того, что я пережил недавно, когда русская армия шла к Смоленску. Долгие переходы, тряска в седле, десятки, если не больше, забытых вещей и не сделанных дел, которые приходилось доделывать буквально на ходу. И текущие проблемы наваливались с каждым пройденным днём и оставленной за спиной верстой всё сильнее.

И всё же в походе я чувствовал себя куда уверенней, нежели в Вильно или даже в Москве. Мир интриг, разговоров и предательства не был мне близок. Конечно, ни интриги, ни предательства никуда не девались и в армии, однако здесь всё было как-то честнее что ли. Все на виду, в спину ударить куда сложнее, чем в городе.

Армия двигалась не быстро, тем не менее спустя день передовые части её уже миновали Кейданы, город, принадлежавший Радзивиллам, а на следующее утро уже были в Россиенах. Оттуда до расположившейся лагерем на границе прусской армии оставалось чуть больше полусотни вёрст. Один хороший дневной переход, и мы окажемся на месте. Вот только что нас там ждёт, пока нельзя сказать точно. Битва с курфюрстом или же переговоры. Хотя, наверное, даже если он предал нас, без диалога точно не обойдётся. Атаковать врага сходу я не собирался, а потому надо будет соблюсти весь подобающий протокол. Но при этом порох, как говорится, нужно держать сухим. И быть готовыми к сражению в любой момент.

В Россиенах, одном из самых больших городов Жмуди, к нам присоединились войска генерального старосты Жемайтского. Станислав Кишка не стал уводить свои полки в Польшу, двинул их к границе. Вот только стало ли у нас больше друзей или врагов, я не знал. И всё же насчёт друзей сильно сомневался. Тем более, что пан Станислав, пускай и прибыл ко мне с полковниками на военный совет, который мы собрали в Россиенах, однако держался почти высокомерно. Он всем своим видом давал понять, что не считает меня настоящим великим князем и остаётся с нами лишь потому, что таково решение сейма. И не забывал это подчеркнуть, к месту, но чаще, конечно, не к месту.

— Нам стоит двинуть вперёд кавалерию, — заявил он первым делом. — В ней у нас преимущество перед курфюрстом, и им стоит воспользоваться. Нужно ударить по нему, рассеять и погнать прочь, чтобы дорогу забыл в литовские земли.

— Он пока ещё не переступил границу, — напомнил ему Ходкевич, на правах великого гетмана литовского, получившего булаву уже из моих рук, командовавшего армией, — и нападать на него будет actus aggressionis[1] против Пруссии. Пускай герцогство, как и владения курфюрста, данник Польши, однако просто так нападать на него мы не имеем права.

Латинские выражения снова вернулись в речь магнатов, хотя ими не так густо сыпали, как в первое время. Война заставляла позабыть кое о каких договорённостях. Мне кажется, такие люди, как Ходкевич по-настоящему живут лишь во время войны, потому что лишь тогда могут в полной мере раскрыться их многочисленные таланты. Не хотелось признаваться себе в этом, но, наверное, и я, нынешний, не тот, кто жил в двадцать первом веке, был таким же. Остатки личности князя Скопина желали постоянного действия, войны, скачки, рубки, а вовсе не сидения в Вильно покуда соберётся сейм, на котором магнаты решат кому же быть великим князем. Он хотел воевать с поляками, пускай бы и вместе с литвой. Как говорится, хоть бы и с чёртом, лишь бы против ляха. И я разделял его желание. Однако теперь, когда война вроде началась, шла она как-то странно, и странность эта была совсем не по душе ни мне, ни тому, что осталось от прежнего князя Скопина.

— Лёгкой коннице, — заявил я, — стоит пройти вперёд и разведать позицию курфюрстовой армии. Заодно поймём, хотя бы в общих чертах, его намерения. Если он атакует разъезды, значит, перед нами враг, и мы имеем полное право атаковать его. Если же займёт выжидательную позицию, то и мы встанем напротив него станом, окопаемся, а после начнём переговоры.

— О чём вы думаете с курфюрстом переговоры вести? — тут же заинтересовался Станислав Кишка.

— Хотя бы и об условиях, на которых станем воевать, — пожал плечами я. — Разве не так ведётся война здесь, в цивилизованных государствах, пан генеральный староста? Это ведь с татарами, да с нами, московитами, можно сразу за саблю хвататься. А с пруссаками сперва переговорить следует. Или я не прав?

Станислав Кишка засопел раздражённо, однако возразить на ехидную реплику мою ему было нечего, и он предпочёл промолчать.

Разъезды вернулись, когда армия наша подходила к Таурогам, откуда оставалось меньше дневного перехода до прусской границы и того места, где встал лагерем курфюрст. Командовавший нашей лёгкой кавалерией лихой всадник Лазарь Кмитич, великий стражник литовский, доложил, что никаких попыток нападения на наши разъезды всадники курфюрста не предпринимали.

— Без приязни глядели, — сообщил он, — так и зыркали из-под своих шлемов, да только дальше взглядов дело не дошло. Даже за сабли и пистолеты не хватались, когда видели нас. Знать приказ им дан: не трогать нас, покуда сами