не знаю, что скоро для меня здешние зимы перестанут быть удивительными, что разительно отличающийся климат под куполом и за его пределами быстро станет для меня обыденностью, что неудивительным станет и не очень холодный снег, не способный погубить здешние диковинные растения… Идеальный климат для поддержания жизни. И удержания жизни.

Вчера я видела новые витражи Дворца. Оказывается, на них изображены все Вампирески: и ныне живущие, и те, что здесь обитали задолго до моего появления в этих бесконечно одиноких коридорах. Оказывается, незадолго до смерти Тиберий Шакролин успел изобразить и меня: прекрасная шатенка с шипастым венком из синих роз на голове – на этом витраже я пугающе похожа на себя, но, к сожалению, аллегорию с венком я не поняла, а объяснить больше некому… Дворец потерял гениального витражиста. Вместо Тиберия витражистом – всё равно что летописцем – стал какой-то человек – обычный смертный мужчина с добрыми глазами. У него, конечно, так искусно, как у Тиберия, не получается резать стекло, хотя он и старается… Флорентину он изобразил совсем непохожей на себя, неправдоподобной – скромная и даже нежная поза, с лицом отвёрнутым, неспособным передать характер образа, основной чертой которого являлась гордыня… Совпадает только пшеничный цвет волос.

Я вздрагиваю, слыша, как за моей спиной очень тихо приоткрывается входная дверь… Кажется, я разучилась закрываться… Нужно бы приучиться заново, чтобы не слышать крадущихся шагов за спиной.

Подойдя ко мне впритык, Райхенвальд целует меня в оголённое плечо. Я не против только потому, что моя утренняя меланхолия не располагает меня к эмоциональному буйству.

Не отстраняясь от плеча, он шепчет мантру, с которой ходит за мной по пятам:

– Будь моей! – страсть его шёпота выдаёт его душевное страдание, пощадить которое у меня не хватает сил. Я продолжаю молчать, и тогда он, выпрямившись, вдыхая аромат моих волос, продолжает говорить: – Эта история могла бы называться “Явление Металлов”. Вы явились в момент, когда я больше всего нуждался в этом… Никогда не забуду, как ты звездой выпала из небесной авроры, как сорвалась в воду, как я выдвинулся в твоём направлении, чтобы встретить… Металесса… – он гладит моё плечо кончиками пальцев, словно боясь стряхнуть жизненно важную пыль с крыльев бабочки, но даже зная об опасности своих прикосновений, не трогать всё равно не может. – О чём ты думаешь?

Я отвечаю правдой, хотя и знаю, что она ранит его сердца, в эту секунду особенно жаждущее понимания:

– Мои мысли обращены к Маршалу… Я думаю о том, как бы он поступил, будь со мной рядом в этот момент, что бы посоветовал… Как бы защитил… – я всё же проявляю милосердие, недосказав до конца фразу “Как бы защитил меня от тебя”.

Я не могу даже представить, какой жгучей кровью обливается металлическое сердце Короля, слушающего мои слова – если бы знала, я бы точно пощадила его молчанием на заданный мне вопрос, ничего бы не сказала…

– Он любил тебя невероятно сильно. Так, как возможно любить только тебя. Однако я буду любить ещё сильнее. Настолько, что сила моей любви перевернёт твоё понимание этого чувства.

Я разворачиваюсь. Сначала встречаюсь с незваным гостем взглядом, а затем… Замечаю в его руке нечто настолько странное, что замираю.

– С днём рождения, великолепная Диандра, – он протягивает мне диковинку, и я принимаю её.

– Это что, синие розы? – их ровно пять, и они по-неземному прекрасны.

– Розы Диандры их наименование.

– Как?! – я спрашиваю о том, как у него вышло, и он понимает меня.

– Их по моей просьбе вывел Тиберий… – он называет “приказ” “просьбой”. – Это мой тебе ответ на твои слова о том, что твоя любовь к другому мужчине невозможна, как синие розы, расцветающие зимой и цветущие до поздней осени. Первые бутоны Роз Диандры неизменно будут появляться на рассвете первого дня зимы и не будут отцветать до поздней осени. Как доказательство того, что всё возможно.

Я перевожу шокированный взгляд с цветов на безумца:

– Ты не в себе, – я почти шепчу.

Я не могу знать, что он зациклен на мне, ведь я не знаю о том, что он растворяется во мне в Ночи Розалии… А если бы узнала, тогда что?.. Я не знаю…

– Я сам загнал себя в ловушку, и теперь у меня только один выход – влюбить тебя в себя. Других вариантов для меня не существует.

Я отрываю один синий бутон от колючего стебля – точь-в-точь осколок витража Шакролина! – и вкладываю его нежность в огромную и кажущуюся грубой ладонь Райхенвальда.

– Всё возможно, – я смотрю в его глаза, пока он держит в своей ладони доказательство всевозможности. – Значит, однажды я уйду.

Стоит мне договорить, и он сжимает в своей руке бутон, который до сих пор удерживал с такой аккуратностью – в его ладони нежные синие лепестки обращаются в пыль. Далее его слова звучат с нарастающей эмоцией:

– Вас могло перенести куда угодно, но принесло именно сюда! Это Судьба, Диандра. Не твоя и не моя – наша!

Откровенно говоря, я сама думаю в таком русле. Что это Судьба. Но… Какая именно она? Быть может, речь о неизбежности глубоких травм? Он же рассматривает лишь один вариант Судьбы, связанный с одной лишь страстью, уже начавшей лишать его рассудка… Я не могу признать вслух, что случившееся может быть Судьбой, чтобы случайно не подпитать его надежды, а потому произношу:

– Или же моя с тобой встреча – ужасная ошибка.

– Что в твоих глазах ошибка, то в моих глазах благословение. До встречи с тобой я думал, что разучился любить…

На сей раз настала моя очередь раздражаться:

– С чего ты взял, что ты испытываешь именно любовь? – взмахнув рукой, я отбрасываю цветы на кресло и прохожу мимо него. – Любовь не удерживает… – заметив, что сильно поцарапала указательный палец о розовый шип, я останавливаюсь и, на выдохе, произношу, глядя в глаза Райхенвальда, при этом действительно веря в то, что это может сработать: – Отпусти меня, Багтасар… Умоляю… Ты ведь всё можешь!

Он подходит ко мне, берёт за руку, смотрит на пострадавший палец…

– Прежде ты требовала, чтобы я отпустил тебя, а теперь молишь, – он прикладывает мой палец к своим губам и, с тихим причмокиванием забрав кровь, отстраняет, после чего продолжает говорить, всё ещё глядя на палец, вкус которого его бесстыдно