— А при чем тут я?!

— А ты посмотри на него. Или нее. Всякий раз, когда рот свой грозный открываешь, оно замолкает. Оно тебя слушает.

— Да боится оно меня, как все тут! — Широким жестом указал я на всю деревушку. — Громкий я чрезмерно. И выгляжу угрожающе.

— Слу-ша-ет. Только тебя и слушает, — не унималась Шуша. — Нет уж. С детьми надо с момента зачатья разговаривать. Не знаю, когда там и как яйцо это появилось, да вот слышало оно тебя все эти дни, пока готовилось вылупиться, и голос твой теперь узнаёт! Считай себя его родителем.

— Ну хоть ты скажи ей! — обратился я к Марфе.

Зверь ко мне повернулся и слушает.

— Верно Шуша говорит, — прошептала староста, продолжая пальцы тереть. — Забирай зверя и уходи.

— Нет.

Я вскочил на обоз, взялся за узды и направил Маришку туда, откуда пришли, но тут же понял: она отказывается. И так и сяк морду воротит.

— Да чего это с тобой?

Слез, посмотрел в глаза жалобные, а она заржала недовольно и кивнула в сторону зверя.

— И чего предлагаешь? Чем кормить? У тебя молока нет. Да умрет он там в болотах!

Нет, видно было: не соглашается. Копытами землю буравит.

— Сговорились женщины… — пробурчал я.

Подошел к зверю. И так и сяк со всех сторон, а он на других не смотрит, только на меня. Да ведь не я его с полчаса молоком кормил!

— Забираю, будь оно все проклято, — сказал я. — Коль притронусь, будет чего?

— Не знаю, — ответила Марфа, и я недолго думая коснулся. Грубая кожа, жесткая липкая шерсть, но более ничего.

— Отмоем? — спросил я у бабки, и та побежала за ведрами с водой.

Марфа тоже ушла, а вскоре я не без усилий взял накормленного и помытого зверя на руки. Тот, разинув пасть, потянулся ко мне языками своими и лицо облепил.

Марфа принесла еще два ведра молока.

— Чего с меня? — спросил я и потянулся к кошелю. Она не ответила. Продолжала задумчиво смотреть на зверя чудного. — Марфа.

— А? — она дернулась, будто очнулась.

— Кошеля с собой нет. На болоте оставил. За молоко позже расплачусь.

— Так бери.

— За так ничего не беру. Считай меня должником.

Я подошел к Маришке.

— Довольна? — Кобыла кивнула. — Тогда едем.

Глава 6. Ох, плохи дела

Утром я проснулся оттого, что совенок прыгал по голове. И не прогонишь!

— Да что тебе, сова, не спится…

Встал. Потянулся. После вчерашних приключений спина одеревенела.

Вдруг осознав, что зверь мне не приснился, я выбежал из недостроенного дома. Смотрю на заколдованную яблоню, к которой привязал его, и вижу оторванную веревку.

— У-у!

— Не до тебя сейчас, птица! Зверя потерял!

Пошел я по его следу. Раз есть след, значит, ходит уже. И силушки много, раз веревку оторвал.

— У-у!

Взлетел с ветки Клюв — и к обозу. К Маришке. К Маришке! Рванул и я, шлепая босыми ногами по болоту, а с него на твердую землю. Ну, коль обидел зверь лошадку мою…

Смотрю, спит как обычно. А рядом с нею часть скорлупы, из-под нее торчит черный хвост, конец которого ширится, как лопата с пучком шерсти. Ну, и веревка там же. Скорлупа слегка поднимается и опускается. Слышен храп.

Заглянул. Спят почти в обнимку.

Отошел, сел на пенек, а совенок — мне на плечо.

— Знаешь, Клюв, я собирался начать новую жизнь.

— У-у.

— Да. Без войн, без крови…

— У-у.

— В одиночестве.

— У-у.

— С Маришкой все понятно. Мы много лет дружим. Но откуда взялся ты и этот лохматый зверь?

— У-у?

— Да, да. Вы оба. Откуда вы взялись? А?

Опять вылупился и молчит.

— Ладно, идем завтракать.

На запах еды проснулся зверь. Он огляделся по сторонам, увидел меня и поплелся нерешительно. Застрял в грязи, поскользнулся на луже, споткнулся о веточку, упал в колючий куст. Чего только с ним не произошло за эти тридцать шагов ко мне. И тогда понял я, что буду звать его Чуденем. Чудной ведь. А чем тогда не Чудень?

Он подошел к жерди, на которой висел мой котелок, принюхался.

— Сейчас будет горячо, — сказал я, и тут же зверь, тронув хвостом уголек, отпрыгнул, повалился на бок и стал барахтаться, не наученный пока ловко на ноги подниматься. — Я предупреждал.

— У-у.

— Сам виноват.

— У-у!

— Да что ты будешь…

Я встал с табурета, приподнял зверя, поставил на ноги. Он посмотрел на меня будто с укоризной, плюхнулся задом в землю и принялся за игрой пламенных язычков следить. Сова то с одной стороны к нему подходила, то с другой, а он с интересом ее разглядывал, но как только совсем приближалась — пугался.

— Было одно глупое создание. А теперь вас два, — вздохнул я. — Только мы с тобой разумные остались, — посмотрел я на Маришку, а та уже проснулась и словно собака скакала вокруг дерева за бабочкой.

«Бабочка, — подумал я, — добрый знак. Побеждаю, значит, зло своим присутствием тут».

Чудень оказался непривередлив. Ел и овощи, и мясо измельченное, но больше всего молоко полюбил. А кто ж не любит свежего коровьего молока? Я и сам пригубил, да представил осуждающее лицо Марфы. Не мне дали молока. Но, вообще-то, я за него заплатил! Ну, заплачу. Так-то и мое получается. Общее! Утопил кружку заморскую в ведре, увидел взгляд Чуденя.

— Ну и подавись. Работать пора.

Работал я в этот раз не столь усердно, и все же много чего успел к вечеру. Большую часть пола закончил. Только присел перекусить, как плечи да спина заныли. Давно такого не было. Старость, что ли… В этом году только шестой десяток наступает. А дед на восьмом с быком боролся. Неужто правда, что кровушки богатырской, если и была она, все меньше и меньше в нас? Мои сыновья совсем уже обычными выглядят. Рослые, сильные, но нет в них того, что я видел в отражении лужи болотной. Ни во взгляде, ни в теле. Другие пошли люди. А что будет после них, один Создатель знает.

Посмотрел я на живность свою. Маришка по-матерински вела Чуденя по участку: там топнет, тут боднет, хвостом махнет, поржет тихонько. Чудень вокруг нее ходит, о веревку спотыкается, крутится, пытаясь встать, — не может. Маришка лбом подталкивает, помогает.

В общем, воспитание началось нерадивой скотинки.

Клюв то исчезал в хмуром небе, то появлялся. Будто проверял, что все у нас в порядке, что никто никого не пришиб, и улетал.

Посмотрел я под ноги, в лужу болотную. Вспомнил: думу думал о том, что мужиков, близких по