То легкий метод. Но десять лет… — Добавил кореньев, гриба и дикого лука. Помешал еще раз. — Но тут есть обратное свойство — земли защищаться начинают иногда. Нечисть всякая вылезает, и приходится держать подолгу отряды на границах, пока всю не перебьем. А тут у меня такой возможности нет, как мог ты заметить своими разноцветными глазами.

Дальше я принялся лепешки походные месить. Дело простое: вода, мука, соль да яйца — добыл вороньи, с деревьев. Костер разжечь надобно на крупных камнях, потом без разбору побросать на них тесто, чтоб прилипло, — и вскоре готова лепешка с родной земли, да еще с ароматом костра. А коль поверхность камушка чесноком перетереть, так вообще объеденье получится. Ах, не хватает сметанки…

— Второй метод великий предок мой Иоанн Мудрый открыл: старательно, с добрыми намерениями, обживаться. И главным орудием в методе этом будет не лопата, а намерение сердечное землю от скверны очистить. Глядишь, за три-пять лет получится преобразить вот это вот, — я поддел серую грязь, — в хорошую черную землицу. Обратное свойство у метода этого, конечно, усилия. Этого всего у меня много. И времени, думаю, хватит. А у тебя?

Совенок склонил головку настолько, что выкрутиться должна была, и посмотрел на меня.

— Коль раньше тебя умру, будешь внукам своим рассказывать, что земли эти добром напитал Непобедимый. Понятно? И ни разу при этом ничьей кровушки не пустил. Человечьей. Не подруга мне больше сталь заостренная.

Я принялся за еду.

— Я человек мирный… — пробубнил я с набитым ртом.

Эх, вкусно было. Ничего нет лучше, чем еда походная. Особенно после битвы славной. Времена были…

— Зарекся я, Клюв. Больше никаких битв. Нет. Коль мог бы — и зайцев, и куропаток, и всю остальную живность щадил бы. Но питаться-то надо. Ты вот мышей уплетаешь, лягушню всякую да жуков. А я вот лепешки походные люблю. Аппетит вне дома повышается, на природе дикой! Вот что я понял.

Бросил Клюву лепешку под дерево. Тот, как всегда неумело, приземлился. Очистился и попробовал. Вроде понравилось.

— Вкусно? То-то. А ты думал, я тебе сказки рассказываю? Не гусь фаршированный еда настоящая, а то, что на костре походном сделано. Там, где придется.

Сегодня ночевать мы собрались уже в доме. На деревянном покрытии, хотя и покамест без стен. Ни валун ни дыню — печку мою чудную — поставили рядышком.

Я пошел умываться перед сном. Снял оберег. Ветки рядом не оказалось, положил на валун. Спустился к болоту с ведром воды чистой. Облился, взбодрился — и вдруг слышу опять шум. Конечно, то могло быть что угодно — и лисица, и еж, но я человек опытный. Знаю, когда за мной следят. И следили за мной с первого дня на болоте. Кто-то подозрительный, кто-то хитрый, но, видимо, не очень опасный, раз не нападает пока.

В эту ночь хитрец был особенно неосторожен. Закончил я умывание, уже точно зная, в каком направлении он прячется. Вернулся к костру, взглянул в глаза Маришки и подтвердил свои опасения. Она чужака тоже чувствовала. А может, и видела.

Взял я аккуратно бревно опаленное, запел песню, что Лизонька пела детям перед сном. Присмотрелся к проделанному сегодня.

— Хорошо поработал, теперь посплю… — сказал я, а потом как ринулся к болоту, держа бревно пламенным концом вперед! Принялся махать им, крича всякое страшное.

В вязкой тине послышалось хлюпанье.

— Ага! — заорал я громче. — Ну и кто ты?!

Никого не нашлось. Живого, по крайней мере. Зато нога нашлась. Кости человеческие: ступня да голень. И не лежали они в болоте, а стояли, без тела остального.

— Будь проклято все колдовство этого мира… — прошептал я, схватился за кость и вынул из липкого плена.

Ни хрящей, ни мышц — ничего, кроме костей, а связаны они были между собой только колдовством. На всякий случай я огляделся. Никого. Вернулся к костру.

— Смотри, чего нашел, — показал Клюву. — Мертвяки расхаживают… Видел такое в лесу поганом?

— У-у.

— Н-да… Не к добру. Надо быстрее дом достраивать. Говорил ведь, живность проклятая сопротивляется. Тянется ко мне, как насекомые к костру, знает, что добро я несу. А там, где добро, вот этому, — я показал мертвячью ногу, — места нет. Для колдовства и нечисти погибель я.

— У-у.

— Ну ладно. Я пошел спать, а тебе пора бы уже на ночной уклад перейти. Завидишь чего странного — буди сразу.

Совенок молчал.

— Ну тебя. Хорошо, что у меня Маришка есть. Она-то жмурье всякое ко мне не подпустит.

Хруст.

Я вскочил, вооружившись.

— А ну, покажись!

Замахнулся. Вспомнил, что у меня в руках жмурья нога. Тьфу. Выбросил, схватил топор.

Опять что-то хрустнуло.

Чувствуя, что защиты не хватает, я потянулся к груди. Что? Где? Где оберег?

Вспомнил, что на валуне оставил. Скорее взял, накинул на себя.

Еще один хруст — прямо передо мной. На месте, где лежал оберег. Ровно по линии валун начал трещину давать, а внутри него что-то закопошилось.

— Яйцо… — сказал я и отступил, одним глазом следя за тварью, а другим ища веревку.

Глава 5. Злое оно иль доброе

— Марфа! Марфа! — закричал я, только завидев табличку Хвойной.

Ночь была поздней, и все же свет из некоторых изб просился наружу.

— Марфа! — Я остановился у костра, что разжигали в центре сходбища, вгляделся во тьму, пытаюсь вспомнить, какой из домов ее. — Марфа!

Открылась одна из дверей. Со свечой и палкой выбежала староста.

— Буря? Ты чего разорался ночью!

— Не время разговоры вести.

Она открыла было рот, чтобы ответить, но, услышав скулеж странный, утробный, замолкла. Посмотрела на обоз и увидела на нем треснувший ровно по центру, наскоро перевязанный веревкой валун — точнее, скорлупу, почти расколовшуюся.

— Это откудова?

— Оттудова.

Марфа отошла назад, подставила свечку, изучила всю открывшуюся картину происходящего и коротко спросила:

— Значит, яйцо?

— Ага.

— Треснуло?

— Ага.

— И что там?

— Да откуда мне знать? Собирался рубить, коль дьявольщина на свет появится, а потом вспомнил про веревку и связал как мог. Не знаю, что там, но пахнет плохо. И звуки издает недобрые. И размеров немалых. И силы…

— И это ты привез в нашу деревню? Не очень умно, Буря, но ты и сам сказал, что воин царский и вы умом не блещете.

Я собирался было возмутиться, но она остановила меня жестом.

— К Шуше веди лошадку.

Добрались, разбудили бабку. Вышла она из избы и принялась ругать нас обоих последними словами за то, что со сном разлучили, в котором она любимого, чьего имени даже не помнит,