с дубом общего, благородство так уж точно. Ужинал в размышлениях этих, но вдруг почувствовал, как холод ударил. Несмотря на апрель, непогода иногда настигала. Быстренько соорудил себе из ветвей шалаш, лежанку, развел костерок. Собирался Маришку поближе привести, ищу ее, далеко никогда не отходящую, — а она у обоза. Боком к валуну прислонилась, так и стоит. Сердце мое что-то заволновалось.

— Идем, Маришка, к костру, там теплее будет, — позвал я, пытаясь ее увести. Не пошла. Другим бочком коснулась валуна. — Хм-м…

Приложил руку — и почувствовал от него тепло. Вот чудо. Но гадать времени не было, быстро холод наступал. Дотащили валун до костра. Сразу теплее стало.

Утром я призадумался: в чем секрет этой «дыни»? Приложился к ней топором, камнями, бревно на нее уронил. Хоть бы что. Раскалываться не хочет. Ну явно не валун, ведь легче обычного, да и силушку как бы в себя принимает, а от места удара немножко пыльцы во все стороны разлетается.

В детстве моем старцы рассказывали о камнях, что с неба падают. Другие говорили, что это звезды, и падают они, когда богатырь какой-нибудь дух испускает. Не знаю. Богатыри закончились, а звезды остались. Я и сам любил долго в небо ночное вглядываться и видеть звезды, разрезающие тьму.

— Царь… — позвала меня Лизонька из постели.

— Я тут, — произнес я, стоя на балконе.

Она вышла ко мне, укутавшись в одеяло.

— Оставил царицу в ночи. Не боишься, что украдут? — пошутила она.

— Найду вора за тридевять земель. И на кол посажу. А землю его тридевятую превращу в пепел, — ответил я спокойно.

— А коль любит он меня больше твоего?

— Не любит. — Я посмотрел в глаза ее и почувствовал ту же нежность, как в день, когда увидел ее впервые. — Не верю, что кто-то может любить тебя больше моего. Коль такой имеется, перед тем как головы его лишить, попрошу рассказать мне тайну.

— Тайну чего?

— Того, как любить тебя еще сильнее.

Я поманил ее к себе и обнял.

— Ну и чем ты тут занят? Земли свои меришь взглядом? Не вырастут они за ночь.

— Туда смотрю. — Я указал пальцем на небо. — На звезды. Пытаюсь прочитать планы Создателя.

— Планы на мир?

— На меня.

Она слегка рассмеялась, а я нахмурился.

— Не серчай, храбрый воин, но небо-то общее. Твои планы — это планы каждого, кто смотрит на звезды.

— Общее, но не веришь же ты, что Создатель всему простолюду послания отправляет? На что им оно? Не поймут безграмотные крестьяне. Не растолкуют по немудрости своей. Так что послания все идти должны в правильные головы — к тем, кто миром этим с его позволения правит и жизнь других лучше делает. К царям и прочим держателям корон да тронов всяких.

— И поэтому ты покинул ложе царицы. Пытаешься весточку от Господа получить?

— Ну… да. — Я почесал затылок. — Знаки ищу.

— Какие?

— Что все делаю как надо. Как правильно.

— Тогда и корону бы надеть. Да побольше, а то вдруг послание мимо пройдет. Не уловишь.

— Шутки шутишь.

— Шучу. — Скинув одеяло и оставшись в одной сорочке, она легко запрыгнула на перила балкона, но я не боялся. Коль Создатель мне лучшие мужские качества даровал, то ей досталась вся кошачья ловкость. — И насколько успешно очи царевы распознают послание?

— Ни на сколько. Возможно, не готов я к ним сегодня. А может, глуп. — Я взялся за парапет и посмотрел в самый низ. Ночной дозорный отряд пересекал главную площадь перед крепостью.

— Тогда спешу обрадовать тебя, царюшка, что супруга твоя совсем не глупа и, коль чего случится с тобой, подменит в звездочетном деле.

— Да? — усмехнулся я. — Ну, сообщи же скорее, чего ждать нам в будущем. А то стою тут как истукан который час.

— Добрых вестей, — улыбнулась она. — И смерти моей.

Когда поднял глаза, любимой уже не было на балконе.

— Лиза? Лиза!!!

Не успели открыться глаза, как рука потянулась к секире. Не нашел ее подле себя, только топор — и тот уже от работ наших на последнем издыхании был.

Утро едва наступило. Маришка спала, совенок на ветке тоже сопел. Кострище почти испустило дух. Подкинул веток, подул на угли — мигом вспыхнуло пламя. Мог бы еще поспать, но решил не искушать судьбу. Не хотелось опять снов этих, которые и снами-то не были. Скорее исковерканными воспоминаниями.

— Лизонька, — прошептал я, глядя на небо. Последние звезды пропадали, а может, глаза мои от стольких лет глядения в вышину бесконечную устали.

Много чего я понял, глядя на звезды. А что понял, то и было посланиями… Не мог ведь все придумывать. Не мог сам войны затевать, леса очищать. И разрушенье, и созиданье — все от Него. Вот бы и сейчас получить, пущай я без короны, но ведь остался богоизбранным. Куда жить? Чего ждать?

«Добрых вестей. И смерти моей».

Почувствовал, как сердце болит; что плакать мне хочется, будто рану эту вчера нанесли, а не годы назад. Непозволительно ни царю, ни славному воину Буре слезы лить. Ни на людях, ни в этой проклятой глухомани.

Проработал весь день за десятерых. По-злому. Не давая мыслям никуда разбрестись. Нет времени на скучанье по Солнцеграду, по делам военным и по любимой потерянной. Строился дом бодро, и настрой мой боевой ему вторил. Ничего нет лучше, чем видеть результат трудов.

К вечеру сел суп из пойманного зайца варить.

— А знал ты… — начал было я, но вдруг задумался, как определяют у сов пол их. Может, это она, а не он? Махнул рукой, решил, что мужик это, коль глупый такой.

Женщины, конечно, не умнее мужчины, это всем известно, но хитрость какая-то в каждой есть. А смотришь на совенка — ни ума, ни хитрости. Щелк-щелк. Принялся стучать по «дыне». Точно мужик. Кто еще такой упертый будет?

— Ты себе клюв не сломай. Клюв… Клюв! Вот, Клювом звать тебя и буду.

— У-у.

Помешал суп.

— Вот знал ты, к примеру, как лучше всего из леса колдовство недоброе изгонять? Тут есть два метода. Первый… — Я хлебнул супа, растеклось тепло по телу. Добавил соли. — Тебе, конечно, не понравится мысль моя. — Я посмотрел на совенка. — Сжечь все. Каждое дерево, каждый куст и травинку. А как заново вырастут — опять в пекло. Еще и еще. За десяток лет земля, возможно, хотя бы немножко для хозяйства пригоднее станет. Да, слабой от пожаров, и всякого червя да жука сгубит пламя, но и злое вместе с остальным в пепел превратится.