Владимир улыбнулся кончиками губ.

– Так, на чём я там остановился? Ах, да. На познании этого мира при каждом новом воплощении. Пролетает бессильное детство и уродливое отрочество.

– У меня было весьма неплохое и нескучное детство.

– Ну, с тобой – это случай особый. Не каждому дано родиться любимым и единственным сынком в богатом семействе. А впрочем, даже у самых больших счастливчиков именно в детстве бывают минуты полного бессилия перед волей старших. Например, досужего гувернера, заставляющего учить французские глаголы, вместо игры в мяч на солнечной лужайке. Разве ты сам не помнишь, как однажды летом тебе пришлось штудировать синтаксис французского языка в то время, как рядом, на лужайке возле дома, играли в мяч гости твоей маман. И среди них была одна – молоденькая и хорошенькая Сюзи, которую ты мысленно готов был раздеть уже в неполные семь земных годков. Не помнишь?

– Помню…

– А помнишь, как ты истово проклинал француза со всеми его чёртовыми глаголами. И даже мечтал его убить?

– Да, – усмехнулся Владимир. – Припоминаю немного.

– То-то. А знаешь, я был тогда совсем рядом. И даже думал всерьез помочь тебе в этом мероприятии.

– Зря… Мало ли что придет в голову глупому мальчишке.

– Ты, верно, не помнишь, но в тот же день ты придумал аж целых десять способов убийства этого мерзавца француза!

– Даже так? – Владимир снова хмыкнул и густо покраснел.

– Да, уже тогда я был обеспокоен тем, что как бы твоя репутация будущего соблазнителя и прелюбодея не подмочилась бы деяниями настоящего убийцы. А убийства – это уже не моя прерогатива.

– Ну, вот еще… Я же не душегуб.

– Но тогда-то, клянусь, ты был настолько близок к этому.

– Да, бросьте вы…

– Помилуй, ты даже детально продумывал, как накормить этого несчастного Жана пирожными с крысиным ядом.

– Какой кошмар, – от стыда Владимир закрыл глаза.

– У твоей матушки в кладовой хранился пузырёк с этой пагубой. И вот ты, наполненный решимостью отравить француза, спустился…

– Довольно, Виктор. Мне стыдно…

– Как скажешь… Поверь, но в те минуты я с восхищением смотрел на твое милое и такое не по-детски злое и мстительное личико. Но мне было чертовски жаль тебя терять. Ведь если бы я дал тебе тогда волю, тебя бы тут же прибрал в свои лапы какой-то иной демон. Намного проще и бескомпромиссней меня. Знаешь Махнев, те мои коллеги, что работают с душами убийц, они ведь не разговаривают стихами.

– Я понимаю, – с волнением отвечал Владимир.

– Они и лавандовые поля не выращивают. И фламинго у них над озерами не летают. Там все скромнее и тривиальнее, Махнёв. А главное – без лукавых премудростей. Там всё, Махнев, довольно наглядно и весьма грустно.

– Да, уж…

– Так что, ты можешь вполне поблагодарить своего патрона за то, что несколько раз в твоей короткой жизни он оттащил тебя от края иной бездны, которая считается более тяжким грехом, нежели прелюбодеяние.

– Спасибо вам, Виктор, – глаза Владимира увлажнились.

– То-то же.

Они оба молчали, слушая шорох тихих волн.

– A propos, на чем мы с тобой остановились? Ах да, после нудного и скучного детства идут совершенно гадкие годы отрочества, когда на чистом лбу и щеках, словно клубника в июне, зреют пышные бутондамуры[3]. И весь ты становишься таким нескладным и гадким, что порою кажется, что в этом теле нельзя более жить. А дальше – еще хуже – вновь учёба и набивание шишек. А плоть? Глас плоти звучит настолько сильно, что впору грызть косяки в учебном классе. И вот, наконец, твои товарищи рассказывают о том, как всё это бывает у взрослых джентльменов. И что там, на Никольской, за углом, находится то вожделенное место, где исполнятся твои самые смелые мечты. То место, где с легкостью решится всё. Всё! В тот момент тебе кажется, что нет ничего важнее, чем насытить собственную голодную плоть в том страшном и всесокрушающем желании. Да, мой друг. И перед нами во всей красе предстает дешевый бордель какой-нибудь мадам Кубышкиной, провозгласившей себя на французский манер, скажем, Женевьевой Делакруа. Но от француженки у этой рыжей и жадной бестии есть только жалкий бантик на глубоком декольте безвкусного лимонного пеньюара. Но ее ленивые и потасканные девахи знают свое древнее ремесло.

Владимир хмыкнул.

– Я опущу подробности. Они нам всем известны. И вот, после небольшого конфуза, суеты, трясущихся ладоней со смятым рублем, ты, наконец, оказываешься во святая святых – женской спальне. Ох и ах! О, боги. И вот… О, Жюли! Или… О, Адель! О, Мари… Всё это весьма прекрасно. Вначале. А потом и первые мысли: «Неужто это именно то? Оно самое? То, о чем знает каждый взрослый мужчина. Не может быть! Что-то не так. Отчего все так быстро? И почему так стыдно? И почему она отвернулась? О, боже, она оказалась так худа и некрасива в ярком свете дня! И этот рваный спущенный чулок… И как здесь грязно. И дохлые мухи на стенах».

«Я, наверное, пойду», – говоришь ты поспешно. И, увы, этот мир не становится ярче от того, что именно в этот день ты притронулся к некой тайне. Но по дороге домой, в ночи, тебе становится чуточку легче. Ты уговариваешь сам себя, что в первый раз у многих бывают разочарования. И что ты еще встретить ту, которая даст тебе совсем иные ощущения. О, да! Но уговаривать себя не приходится слишком долго. Все твои новые философии разбиваются в пух и прах ровно через три дня. Да-да!

Владимир почти хохотал, глядя во все глаза на демона.

– Что интересно, эти «философии на вольные темы» заканчиваются и у всех твоих однокурсников, кто вместе с тобой знал адрес того желтого дома с приветливым швейцаром на входе. А заканчивается вся лирика ужаснейшим зудом на причинном месте и прочими неприятностями. В итоге ваша славная компания оказывается в полном составе у местного эскулапа. А воспитателя вашего отчитывает директор. Я знаю, Махнев, что тебя в этом отношении бог миловал. Я всегда следил за тобой и отправлял тебя лишь к здоровым проституткам. Но так везло не всем. Увы.

– Патрон, выходит, что и тут я должен вас поблагодарить?

– Выходит, что так.

Демон с улыбкой смотрел на море.

– А дальше и вовсе всё скучно. Учеба. Выпускной. Мечты и новые надежды. Невнятная карьера. Законы общества. Фальшивая мораль. Головная боль и презрение. Новые знакомства. Женитьба по расчету. «О, как она отвратительна, когда считает