чемоданах. У больших окон вокзала стоял парень в кепке и, поднимаясь на мысках и вытягивая руку, клеил на стёкла крест-накрест бумажные ленты.

Иван и Борис были одногодки, им было по шестнадцать лет, оба коротко стриженные, загорелые, худые; на тёмных лицах выделялись глаза, худоба их была худобой спортсменов, не имеющих ни грамма лишнего веса, а въевшийся в кожу загар они получили на гаревых футбольных и волейбольных площадках, где летом проводили целые дни; в лагере, у Льва Марковича, они отвечали за организацию соревнований для детей.

Зал ожидания тоже был полон людей, тут все скамейки были заняты. Они прошли в дверь в глубине зала и там, за другой, приоткрытой дверью, увидели в кабинете за столом толстого человека в рубашке-вышиванке, с лысиной и венчиком волос вокруг неё; он плечом прижимал трубку телефона к уху и одновременно промокал мокрый лоб носовым платком.

– Да, да, – взволнованно говорил он, – говорю вам, да, нет, нас не бомбили. – Он помолчал. – Самолёты были, утром, потом ещё раз, я не считал сколько, много, летели к Минску… – Он опять молчал, слушая, что ему говорят в трубку. – Да, я вас понял, изменение расписания, отмена пассажирских поездов…

Он положил трубку, усталыми глазами посмотрел на двух мальчиков, стоявших в дверях кабинета, и снова приложил носовой платок ко лбу.

– Что вам, молодые люди?

– Мы из пионерлагеря, от Льва Марковича.

Он молча смотрел на них.

– Пионерлагерь эвакуируется, вам будут звонить из горкома.

– Уже звонили, – обречённо сказал начальник вокзала.

Они стояли перед его столом с разбросанными по нему бумагами – телеграммами, срочными телеграммами, воинскими телеграммами, телефонограммами – и молча и строго смотрели на него. Он ответил им страдальческим взглядом. Но их худые загорелые мальчишеские лица были строги и безжалостны.

– Я знаю, я должен вам вагон, – обречённо сказал начальник вокзала. – Я должен организовать отъезд детей. Я всё сделаю. Ждите, я вас позову.

Они вышли в зал ожидания. Несмотря на то что двери всё время открывались, в зале было жарко и душно. У касс стояла очередь с чемоданами, сумками, мешками, тут были мужчины в чёрных пиджаках и сапогах, женщины в ситцевых платьях держали детей за руки. Очередь увеличивалась, к кассе подходили всё новые и новые, и стоял неумолчный шум десятков голосов. Вдруг девушка в кассе, ничего не объясняя, со стуком закрыла окошко; никто ничего не сказал, никто не ушёл из очереди, все продолжали стоять.

– Обкомовские на машинах уезжают, – сказал мужчина в белой соломенной шляпе с дырочками и в голубой рубашке. Обширный его живот едва умещался в широких белых брюках. Он был в больших коричневых сандалиях.

– Для них поезд на пятом пути, – сказала женщина в платье с короткими рукавами, – отдельный, особый. У них всё своё, особое. Им грузчики вещи грузят…

Иван и Борис стояли, спинами прислонившись к стене, и молча слушали разговор в очереди.

Лев Маркович велел им быть на вокзале и не уходить до тех пор, пока начальник не даст письменное предписание о выделенном для детей вагоне и не сообщит о времени эвакуации. И они прочно расположились у стены, готовые стоять тут хоть целый день, до ночи.

– Ты что будешь делать, когда эвакуируемся? – спросил Иван.

– Добровольцем пойду, – сказал Борис. – В десант.

Они говорили, не глядя друг на друга.

– Морской или воздушный?

– Воздушный, – ответил Борис. По тому, как быстро он ответил, было понятно, что он уже обдумал этот вопрос и принял твёрдое, окончательное решение. – А ты?

– Лев Маркович просил остаться с ним и с детьми, он сделает нас воспитателями.

Борис пожал плечами:

– Как остаться? Надо идти. Война же.

– Я знаю. Я пойду. Куда в военкомате решат, туда и пойду.

– Зоя сказала, она в медсёстры.

– Ты думаешь, война надолго?

– Быстро кончится, наши их за месяц разгромят, надо скорее идти, а то пропустим.

– Да, все пойдут, потом вернутся и спросят, а вы где были, что тогда ответишь?

9

Ровно гудел мотор У–2, ритмично работали пять цилиндров, овеваемые прохладным на высоте километра воздухом, и всё-таки через этот плотный, привычный звук мотора был теперь слышен иной гул, он был мощнее, тяжелее и медленно нарастал. Острым зрением лётчика, умеющего видеть на много километров неба вокруг, Курносов различил на самом краю видимой голубизны чёрную точку. Одна… потом ещё две… и вот уже он видел, как в небо выплывают один за другим странные, прежде не виданные им самолёты с длинными носами, высокими стеклянными кабинами и торчащими под крыльями большими ногами шасси. Их было двенадцать, и они шли чётким строем на восток. Яркое летнее солнце играло на стекле их кабин. Они проходили над ползущим далеко внизу У–2, не обращая на него внимания.

Снизу, подняв голову, смотрел на «юнкерсы» лётчик Курносов, москвич из Замоскворечья, летом игравший в футбол на коричневом гаревом поле завода «Красный пролетарий», а зимой катавшийся на том же поле на коньках под звуки вальсов и маршей. Снизу он видел широкие крылья медленно проплывавшей над ним группы пикировщиков, чёрные кресты на крыльях грязнили чистое небо. Молча смотрел Курносов на то, как проходят над ним немцы в сторону Минска, и спрашивал себя, тоже молча: «Где наши истребители?» Вот сейчас они налетят на врага, сломают порядок «юнкерсов», ворвутся в их ряды, закрутят бой, собьют, подожгут…

Но ничего не происходило в голубом небе.

В плавном и даже как будто торжественном проходе чужих самолётов было что-то необъяснимое и тревожное.

Некоторое время они снова летели в ясной, пронизанной светом голубизне, которая утончалась вверху, становилась почти белой.

Вдруг впереди, на самой линии горизонта, бесшумно распустились чёрные фонтаны. Они возникали внизу, у земли, и медленно расширялись и поднимались, раскидывая в стороны кляксы грязи и дыма. Один за другим, вдоль всего горизонта, снова и снова; это были разрывы. Сзади полковник Авраменко хлопнул Курносова по плечу и весело крикнул: «Артиллерия!» – весело потому, что в происходящем для него не было ни малейшей тайны, он знал всё. Он знал, какие немецкие части с того берега Буга ведут огонь, знал калибр их пушек (самоходные мортиры «Карл», калибр 600 мм, мортиры калибра 211 мм, реактивные минометы Nebelwerfer, калибр 158,5 мм – отличная была у него память), заранее знал, что скоро они перенесут огонь на восточные окраины Бреста, чтобы воспрепятствовать подходу подкреплений, так они должны поступить и непременно поступят; такое начало войны он чётко расписал и спланировал в своей голове и на уничтоженных школьных контурных картах.

Полковник Авраменко, офицер оперативного отдела штаба Западного особого военного округа, в предвоенные весенние месяцы не терял времени даром: по