Лес высокой стеной быстро вырастал перед Курносовым. Пальцы его на ручке сжались так крепко, что стали белыми. Он не мигая смотрел через целлулоид козырька на приближающиеся деревья. Биплан подбросило и затрясло, он шёл над верхушками деревьев, цепляя их колёсами. Перевалил деревья и теперь уже резко пошёл к земле, которая стремительно убегала назад под крыльями.

Курносов бросил ручку и стал отстёгивать ремни. Он знал удивительное свойство У–2 – самолёт умел сам выходить из штопора и сам приземлялся, даже если лётчик бросал ручку. Теперь, когда он отстегнулся, его швыряло из стороны в сторону. Самолёт ещё подскакивал на буграх и ухабах, а Курносов уже переваливался через борт кабины, чтобы слететь с ещё катящегося самолёта на нижнее крыло, а с крыла – на заросшую высокой травой землю.

Он бежал, не чувствуя боли в сломанном ребре и разбитом локте, его начищенные до блеска чёрные кожаные ботинки бешено мелькали в траве. На бегу доставал пистолет. За спиной он слышал голоса – чужой язык, гортанный, грубый, неприятный, непонятный – и выстрелы. Лес скрыл его. Он ещё успел обернуться и увидел свой биплан, стоящий на поляне с двумя столбами и сеткой, где лётчики улетевшего с аэродрома авиаполка играли в волейбол. В задней кабине, откинувшись назад, полулежал полковник Авраменко, и последним взглядом Курносов забрал в память его белое бескровное лицо с открытым ртом.

11

Старенький автобус, угловатый коричнево-зелёный ЗИС с плохо открывающейся дверью – водителю пришлось выйти из-за руля и толкнуть её, – приехал в лагерь в воскресенье в три часа дня и встал на плацу. Дети выстроились, пионервожатые спустили флаг, отдали флагу салют и, держа за углы, унесли в административный домик. Лев Маркович обратился к детям.

– Ребята, вы ещё маленькие, но я обращаюсь к вам как ко взрослым. Началась война. На нашу страну напал подлый фашистский враг. В лагере оставаться опасно. Мы уезжаем. Вы видели лагерь, видели, как хорошо тут, на берегу озера. Знайте: как только война кончится – а она скоро кончится, – вы вернётесь сюда. А теперь садимся в автобус и помним: дисциплина и порядок!

Дети слушали его молча, ни один не проронил ни слова. Он видел их глаза, в них были внимание, непонимание, напряжение, испуг, видел обритые наголо головы мальчиков и чёлки девочек, видел их майки, платьица, тонкие руки, худые плечи… Так же молча, не гомоня и не толкаясь, без обычного смеха и суеты они садились в автобус. Ступенька перед дверью была слишком высока для некоторых, небольших ростом, вожатые помогали им. Он смотрел на непривычно тихих, испуганных детей с затаённой болью.

Бедная малышня, конечно, не понимает, почему взрослые сначала привезли их в лагерь, а на следующий день везут назад. Они слышали слово «война» в разговорах взрослых, но не знают, что такое война.

Что такое война? Зачем она? Попробуй объясни ребёнку.

Он улыбался, глядя на их серьезные лица, чтобы подбодрить их, но они, встретившись с ним глазами, не улыбались в ответ.

На душе у него было тяжело. Он уже давно знал, что Германия нападёт – неизбежно, как атака бешеной собаки, – но начало войны всё равно было неожиданным и потрясло его; он знал всей душой и всем сердцем, что его жизнь, жизни детей и их родителей подвергнутся страшному удару и будут сломаны, что самолёты, которые он видел ранним утром, сбросят бомбы на жилые дома, что в танках, которые он видел во время первомайского парада на улицах Минска, сидят молодые ребята, среди которых есть его ученики – он был учителем математики и физики, – и теперь они будут убивать и их будут убивать; всю войну, какой она будет, он хорошо представлял, без иллюзий, без красивых кинематографических подвигов – кровь, грязь, развалины, разорванные человеческие тела, выгоревшие дома, голодные дети, чёрствый хлеб, смерть с неба, смерть с земли, – всё это война.

Самое бессмысленное, что может быть, – война; самое глупое и ужасное, что было придумано людьми, – война; Лев Маркович, учитель математики и физики, полный и уже немолодой человек, холостяк, коллекционер марок – особенно он ценил британские колонии, – умевший рассказывать детям о законах физики так, что они замолкали и в напряжённой тишине слушали его, понимал многое, но не понимал – просто не мог понять – человека, который начинает войну.

Зачем?

Да и человек ли он?

Организованно, цепочкой, под контролем его старшего отряда – пионервожатых, которых он обещал вскоре сделать воспитателями, – с мешками и мешочками на спинах, в которых у них были выданные им сухпайки и то немногое, с чем они приехали в лагерь, – маечки, трусики, носочки, зубная щётка, мыло в мыльнице, расчёска, у некоторых пачка печенья, хотя говорили родителям, чтобы не давали еды с собой, кормить в лагере будут хорошо, – дети поднимались в автобус и занимали места. Поднялся в автобус маленький горнист в шортах, держа золотой горн в руке, поднялись две девочки с теннисными ракетками, потом пошли мальчики в голубых пилотках испанских республиканцев на круглых стриженых головах.

– Все сели?

– Все, Лев Маркович!

– Пересчитайте всех!

Вожатые считали по головам и сказали ему: «Тридцать!»

Он поднялся в автобус и, идя по проходу, ещё раз сам считал головы – тёмные, светлые, стриженные наголо, с косичками. Всё правильно, все на месте минус один: одного – он успел его запомнить и пожалеть, маленький, худенький мальчик по имени Миша, когда все строились, стоял в сторонке, пришлось обнять его за плечи и поставить в строй – забрал приехавший на мотоцикле отец.

Автобус глухо зашумел мотором и тронулся. Он обернулся и через заднее стекло смотрел на аккуратно присыпанный озёрным песком плац, на осиротевший без флага флагшток, на весёлые цветные павильоны, на маленький домик администрации, где он вечерами сидел с пионервожатыми перед большим расчерченным на графы листом ватмана, составляя расписание занятий, упражнений, походов, игр на месяц. Все двери были заперты на навесные замки. На крыльце зелёного павильона гордо и независимо сидела кошка.

Дорога вилась по полям. Старенький ЗИС, скрипя угловатым неказистым корпусом, не спеша катил по жёлтому просёлку. С запада доносился гул. Солнце заливало поля щедрым, обильным светом. День длился – такой длинный, такой светлый, такой сияющий и огромный, что нельзя было даже представить, что бывает ночь. В одном месте дорога шла по берегу озера, дети все как один повернули головы и молча смотрели на покрытую мелкой рябью голубую гладь за зарослями ярко-зелёной осоки. Они даже не успели искупаться.

Мама очень хотела женить его, это была её затаённая мечта и всегдашняя боль. Боль оттого, что сын Лёва