тазобедренном суставе у него, по выражению лечившего его профессора М. Д. Фридмана, «были не кости, а творог», а после избиения резиновой дубинкой нижняя часть тела у него была парализована.

Медленным движением он поднял руку и взял протянутый ему лист бумаги.

Потухшими глазами он смотрел на напечатанные на машинке слова, но нельзя было понять, понимает ли он их.

Это были его признания.

«…Являлся участником антисоветской военно-заговорщицкой организации, проводил вражескую работу, направленную на подрыв оборонной мощи СССР, и занимался шпионажем в пользу двух иностранных разведок… Статьи 58–16, 58–7, 58–10, 58–11».

Единственная фраза, которую добавил в протокол следователь, была: «Копеца Ивана Ивановича сагитировал и втянул в нашу группу лично я сам».

Смушкевич взял в плохо гнущиеся пальцы протянутую ему ручку и неслушающейся, отбитой рукой старательно вывел свою подпись.

7

После того как Тимошенко и Жуков чётко, по-военному, повернулись и ушли, Сталин медленно прошёлся по кабинету, потёр пальцем подбородок, улыбнулся. Была у него такая улыбка, запечатлённая на миллионах портретов, – добродушная, ласковая. С такой улыбкой он недавно – в мае, месяц назад – спрашивал за обеденным столом молодого генерала, лётчика, начальника НИИ ВВС Филина о его здоровье, знал, что у него от переживаний по работе язва: «Как вы себя чувствуете? Как ваш желудок? Вам лёгкое вино можно пить? Вы берите персики, берите, они полезные!» И заботливый, как отец родной, велел отнести пакет с фруктами Филину в машину.

Дал ему порадоваться персикам и винограду день-другой, рассказать всем о доброте Иосифа Виссарионовича, о том, что знает Иосиф Виссарионыч все наши беды и болезни, ночей не спит, думает о нас, заботится о нас, – тут и взяли его. Сидит на Лубянке.

И эти двое – в волнении пришли к нему, подсовывали бумажки: «Перебежчики с той стороны… все как один говорят… нападение неизбежно… время уходит… срочно тревога!» Глупцы! Он таких бумажек от Голикова[7] кучу наполучал, одна тревожней другой, отсылал ему назад с резолюцией: «Пошлите вашего информанта к ё-ной матери!» Зевсы какие-то, Метеоры, что за клички они там агентам придумывают… Голиков со всем своим разведупром не понимал, а он, Сталин, понимал, что по всем каналам гонят ему дезу, чтоб не выдержал, сорвался, двинул войска к границе, сбил самолёт-нарушитель, устроил стрельбу… Тогда – война. Но не обманут, он сам всех их обманет. Не поддастся!

Трудный народ русский народ, безалаберный, привык жить на авось, дисциплины не знает, к порядку не приучен, а как без дисциплины – жесточайшей дисциплины – поднимать страну, строить заводы, выполнять пятилетки?.. Правда, терпеливый… Вот у немцев – внимательно смотрел в ту сторону, хорошо знал, что у них происходит по части промышленности, армии, выполнения четырёхлетних планов, – дисциплина на высочайшем уровне, умеют строиться в ряд и шагать в ногу, гайка пригнана к гайке, техника отличная, промышленность работает как часы… А у нас? Тимошенко приказывал, Жуков приказывал – не поддаваться на провокации, не встревать, не отвечать, не давать повода, лётчикам приказы Лаврентия под расписку давали, так нет, всё равно на днях какой-то комэск в Западном округе погнался в небе за немцем, обстрелял его, поджёг ему мотор… Герой! Разжаловать, снять с должности.

Военные на то и военные, чтобы выше своих сапог не видеть.

– Подпишите директиву, Иосиф Виссарионович, на немедленный ответный удар всеми силами и средствами!

– Вы с ума сошли. Это тогда война! Не подпишу.

– На границе немцы прямо сейчас снимают заграждения… Идёт выдвижение войск первого эшелона… Ещё есть время, но его мало, оно кончается… Подпишите директиву о немедленном приведении войск в полную боевую готовность и ответном ударе, Иосиф Виссарионович!

– А я вам говорю, – сказал он медленно, значительно, с расстановкой, – не поддаваться на провокации!

Постояли молча, собрали свои бумажки с дезой, ушли с надутыми лицами. А он вернулся к работе с документами.

В тишине ночного кабинета и в свете настольной лампы под стеклянным зелёным абажуром Сталин медленно перелистывал страницы жёлтыми пальцами с широкими плоскими ногтями. Читать протоколы допросов доставляло ему удовольствие. «Какие подлецы, слюшай… Как всё признают». А Смушкевич, этот лётчик, ещё и дурак, болтал о вещах, в которых ничего не понимает, не нравился ему договор с Гитлером, не верил в мирные отношения с Германией, критиковал политику партии и правительства в области авиации. Но не тот враг опасен, который болтает, а тот, который скрытный. Его труднее найти, труднее разоблачить.

Он листал страницы не только вперёд, но и назад, чтобы снова и снова прочитать места, которые особенно нравились ему. Подчёркивал эти места красным карандашом.

Смушкевич сознавался в том, что был правым троцкистом, участником военного заговора, «проводил вражескую работу, направленную на поражение Республиканской Испании, снижение боевой подготовки Красной армии и увеличение аварийности в Военно-воздушных силах».

А какие слова говорил. Мазал Красный воздушный флот чёрной краской, говорил о плохой подготовке лётчиков к войне, о том, что не умеют летать по ночам, что наши самолёты уступают немецким. Заставлял лётчиков летать на самолётах с дефектными моторами М–63. Это доказано письмом к нему, Сталину, полковника Сбытова[8]. Как наши самолёты могут уступать немецким, если он сам, Сталин, руководил работой авиапрома, вызывал к себе конструкторов, сверял справки разных КБ, ставил задачи по скорости и высотности полёта, требовал и добивался? «Товарищ Сталин не ошибается». Так он, добродушно усмехаясь в усы, иногда говорил себе.

Вроде шутка, а правда.

Всё признал. Молодцы чекисты.

Он закончил читать и взял телефонную трубку.

– Соедините меня с Лаврентием.

– Лаврентий Берия у аппарата.

– Слушай… – Он говорил «слюшай». – Лаврентий, дай мне список этих гнид.

– Полный список подследственных авиаторов?

– Да, Лаврентий, это будет хороший, большой процесс. Мы должны с корнем вырвать последышей Троцкого и Тухачевского из армии.

– Допросы идут успешно, мы уже заканчиваем. Все признали вину.

– А что с Рычаговым?[9]

– На него есть показания.

– Где он?

– Отдыхает в санатории в Сочи.

– Бери его, Лаврентий, хватит ему отдыхать.

– А жена?

– Любимая жена? – пошутил он.

– Нестеренко Мария, заместитель командира авиаполка особого назначения, майор.

– Я думаю, любимая жена не могла не знать об изменнической деятельности своего мужа.

– Я понял.

– Один большой процесс или два больших процесса, Лаврентий? Не соединить ли нам авиаторов и артиллеристов в один процесс?

Он имел в виду недавно раскрытый антисоветский заговор в Главном артиллерийском управлении РККА. Там тоже шли аресты. Ну и Наркомат боеприпасов к процессу присоединить, там свили гнездо троцкисты-вредители…

– Я думаю, два больших процесса лучше, чем один большой процесс, – хитро и умно славировал Лаврентий, не желая предрешать указания Отца народов.

Через час,